Черный Отряд

Тот почувствовал, что попал меж молотом и наковальней. Он объяснил Одноглазому, что кхлата не торгуются. Просто, мол, пороются только в наших вещах и выберут, что покажется им подходящей платой за беспокойство.

— Едва попробуют — лишатся пальцев. По самые уши. Объясни им. Вежливо.

Но для вежливости было слишком поздно. Эти двое понимали язык Сопатого. Но рык Одноглазого смутил их. Они не знали, что предпринять.

— Костоправ! — окликнул меня Мурген. — Отряд!

То действительно был Отряд. Кое-кто из парней, ранее сделавших нам рыбий глаз.

Сделаны они были специально для уязвленных эго наших новых друзей. Они скакали, кричали и стучали древками копий по щитам. Они изрыгали ядовитейшие насмешки. Они гарцевали вдоль отмеченной камнями обочины. За ними рысил Одноглазый.

Сами рыбы не кусаются, нет. Однако некоторые служат приманкой для своих же. Это о чем-то говорит.

Воины с воплем атаковали, застав всех врасплох. Трое чужаков были повержены. Остальные быстро, хоть и не без дальнейших потерь, усмирили наших проводников. Сопатый стоял на обочине, заламывая руки и коря Одноглазого. Над нами, в высоте, кружили вороны.

— Гоблин! Одноглазый! — зарычал я. — Ну-ка, разберитесь!

Одноглазый захихикал, схватил себя за волосы и рванул."

"Прямо из-под шляпы стащил он кожу со своей головы и сделался тварью — клыкастой, злобной и отвратительной достаточно, чтобы кого угодно вывернуло от одного взгляда на нее.

Пока он таким образом играл на публику, отвлекая внимание, Гоблин проделывал главную часть работы.

Казалось, его окружают гигантские черви. Даже я не сразу понял, что все это, извивающееся и кишащее, всего-навсего веревки. А когда я увидел, в каком состоянии наша упряжь, из горла, помимо воли, вырвался негодующий крик.

Гоблин весело заулюлюкал — и сотня кусков веревок скользнули в траву, взвились в воздух, готовые заполонить собою все, настичь, опутать, задушить.

Сопатый забился в настоящем апоплексическом припадке:

— Стойте! Стойте! Вы же нарушаете соглашение!

Одноглазый не повел и ухом. Он снова припрятал свой ужас под суровой личиной и теперь метал в Гоблина свирепые взгляды. Он отказывал ему в малейшей изобретательности.

Но Гоблин еще не сказал последнего слова. Повязав всех, кто не был мертв либо наш, он заставил свои веревки стащить трупы на обочину.

— Свидетелей не было, — заверил меня Одноглазый. Ворон он не замечал. Он смотрел на Гоблина. — А вот что замыслил этот мерзкий лягушонок…

— Что же?

— Эти веревки. Это, Костоправ, не минутное дело. Чтобы все это зачаровать, нужен месяц. Я знаю, на кого он нацелился. Раз — и нет больше замечательного, благожелательного, так много вынесшего на своем веку Одноглазого… Теперь маски сорваны, и я покараю его, не дожидаясь подлого, предательского удара в спину.