За короля и отечество

Стирлинг проглотил горячий завтрак из подслащенной медом овсянки и натянул лучшую одежду, которую захватил тот из Гододдина, — богато расшитый алый с синим кафтан, тёмно-зеленые штаны из мягкой, как бархат, кожи и короткий черный плащ, отороченный белым соболем и закалывавшийся на груди здоровенной золотой брошью, весившей, поди, с четверть фунта. Потом он обул тяжелые башмаки, перетянул штанины на щиколотках кожаными ремешками, пригладил влажные волосы и решил, что готов, насколько это вообще возможно.

На улице его уже ждал конь, грызя удила и пыхая паром в морозный утренний воздух. Солнце еще не оторвалось от линии горизонта, когда Стирлинг тронул его с места и рысью поехал к выходу из крепости. Он с удовлетворением отметил про себя усиленную охрану на стенах и сторожевых башнях. При свете дня крепость производила еще более сильное впечатление, чем накануне ночью. Стены из красного песчаника казались еще толще и неприступнее, неуязвимые для всего, за исключением разве что артиллерийского огня — а черный порох останется для европейцев тайной еще несколько столетий. Тут они выехали из крепости, и Стирлинг разинул рот от восхищения при виде раскинувшегося перед ним города.

Высоко в небе кружили с пронзительным, жалобным криком белые чайки, и первые утренние лучи окрашивали их крылья и подбрюшье редких облаков оттенками золотого и розового. Вдалеке блестела поверхность залива Солуэй, и его узкая оконечность напоминала Стирлингу хищную клешню, впившуюся в сушу и тянущуюся к Кэрлойлу. На запад уходила от города полоса Адриановой стены, повторявшей изгиб залива-клешни, прежде чем окончательно и бесповоротно упереться в Атлантический океан. Совершенно неизвестный историкам двадцать первого века акведук снабжал водой крепость, а ответвления его разбегались по всему городу.

Несмотря на ранний час, город уже проснулся. Жители Кэрлойла наполнили утро звоном кузнечных молотов, скрежетом пил, мычанием скота, блеяньем овец и кудахтаньем кур, которых везли на рынок. В воздухе стоял аромат свежевыпеченного хлеба; торговцы с грохотом отворяли ставни своих лавок. Больше всего Стирлинга поразило несколько остекленных витрин.

Он знал, конечно, что римляне широко использовали стекло и что остекленные окна существовали уже в первые века нашей эры. При раскопках терм в Геркулануме археологи обнаружили осколки стекла от широких, выходящих на море окон — Стирлинг вспомнил, как читал об этом в каком-то журнале, и все равно меньше всего ожидал увидеть стеклянные витрины в не самой богатой лавке в едва ли не самом глухом уголке бывшей Римской империи, да еще спустя сто лет после ухода римлян из Британии.