Отец для двоих

Когда это происходит, мне, наконец, говорят, куда пройти, чтобы пообщаться с доктором.

Решаю не откладывать разговор на потом, потому что чувствую, что не смогу сосредоточиться после того, как увижу его всего в трубках. Доктор принимает меня почти сразу. Зовет присаживаться и рассказывает о травмах, полученных Степой.

— Он в коме, — говорит врач под конец. — Нам удалось стабилизировать его состояние, но сейчас выводить его из медикаментозного сна не рекомендуется. Ему нужно восстановиться.

Это все, что мне нужно знать. Поблагодарив доктора, направляюсь к сыну. Мне разрешили зайти, увидеть его. Когда добираюсь до палаты, вижу под дверью заплаканную маму. Она сидит, обхватив себя руками и шатается из стороны в сторону. При виде меня резко вскакивает и идет навстречу. Бросается ко мне с объятиями. И плакать начинает еще сильнее.

Я ее обнимаю. Так и стоим некоторое время, я пытаюсь найти в себе силы зайти к сыну, она бормочет слова оправдания, говорит, что ей очень жаль.

— Ты ни в чем не виновата, — убеждаю ее.

Мама только плачет. Ее я прекрасно понимаю, я не позволял Жанне общаться с ребенком, а она разрешала. Шла у той на поводу и позволяла видеться со Степаном. Мать мне трудно винить хотя бы потому, что она в своей жизни тоже многое пережила и такой сильный стресс может спровоцировать ее на возврат к бутылке. Надеюсь, конечно, что ничего подобного не случится. Винить маму я не планирую, ей итак достаточно стрессов."

"Аккуратно отодвигаю мать в сторону и иду в палату. С порога понимаю, что видеть сына в окружении множества трубок и с огромным количеством бинтов мне сложно. Невыносимо. Он такой маленький и хрупкий лежит на огромной кровати, бледный, почти безжизненный и это только та часть лица, которую я могу видеть. Остальная закрыта маской аппарата ИВЛ.

Я медленно подхожу ближе к кровати, останавливаюсь в паре сантиметров. Поверить не могу, что этой мой сын. Мой улыбающийся и вечно веселый Степан, который ждал меня по вечерам в садике и радовал своими достижениями. При виде его беспомощного внутри меня зарождается дикая злость на Жанну. Я столько раз просил ее не пытаться с ним поладить и не лезть в нашу жизнь. У нее не получалось никогда найти с сыном общий язык, так зачем? Какого черта она полезла?

Я выдыхаю. Делаю глубокий вдох. Нужно успокоиться, иначе есть риск взять на душу грех убийства. По крайней мере, я представляю, как сомкну пальцы на ее шее.

Нахожу в себе силы прикоснуться к холодным рукам сына. Аккуратно провести по ним пальцами. Из палаты я не выхожу, а вылетаю. Сердце в груди на разрыв колотится, слезы жгут глаза, хотя говорят, мужики не плачут.

Мама тут же вскакивает на ноги, чувствует мое настроение и пытается как-то меня смягчить:

— Я с врачом разговаривала, он обещал, что Степа поправится.