Осень и Ветер

Можно прикидываться хорошим и добрым Наилем, но правда в том, что хромоногий Наиль никогда бы не выжил в том болоте с аллигаторами, куда меня засунула жизнь. А Садиров выжил, приумножил доходы и держит многих вот таких «кристально чистых и неподкупных» за яйца.

И это — именно та, самая главная причина, почему меня так пугают отношения с Осенью. Да и не отношения даже, а чувства, которые она во мне пробуждает. Она заставляет Садирова вспоминать о существовании таких вещей, как совесть, жалость, честность. Все эти атавизмы, которыми под завязку напичкан прошлый-я, и которые могут конкретно усложнить жизнь мне-теперешнему.

Все утро и весь день я хожу, словно крепко стукнутый. И все время тянусь к телефону, где у меня фото Евы: не удержался, сделал кадр, когда она спала, опьяненная моими ласками, с вызывающе припухшими от поцелуев губами. Я трижды ловил себя на мысли, что хочу разбудить ее, чтобы целовать снова и снова. Хочу снова ощутить влагу на своих пальцах, хочу сделать то, чего с другими женщинами в жизни не делал: хочу попробовать мою Осень на вкус.

С частью, просыпается Хабиби и у меня появляется повод сбежать. Какая-то совершенно нелогичная трусость, но чем больше я рядом с Евой, тем сильнее она меня разрушает. Тем ярче я могу представить наше совместное будущее, в котором я запросто отведу рукой все невзгоды и трудности. Садиров отведет, не хромоногий Наиль."

"Вздыхаю, поглядывая на часы. Почти шесть, и я жду прошлое для последнего в жизни свидания. Пора расставить все точки над «i», перевернуть страницу и двигаться дальше.

Лейла заходит в кафе при полном параде: алые губы, роскошная прическа. Но я сразу вижу перемену в одежде: сдержанные строгое платье в пол, закрытое и скромное. Прищуриваюсь, пытаясь понять, что кроется за этим притворством. И уже ругаю себя за то, что не послушал голоса разума, который нашептывал просто послать ей цветы, украшение и записку с сообщением о нашем расставании. Показалось, что это было бы совсем не по-мужски.

Лейла, воодушевленная чем-то, что сама себе придумала, усаживается за стол. И даже когда отворачиваюсь от ее поцелуя, продолжает улыбаться так, будто пришла на первое в своей жизни свидание. И до меня поздно доходит, что за все время наших отношений — год с небольшим — я впервые предложил вместе выйти на люди. Догадываюсь, что Лейла успела себе нафантазировать и мысленно проклинаю хромоногого совестливого слабака. У Садирова разговоры куда короче: «Отвалила нафиг, чтобы я тебе больше не видел».

— Я голодная, — щебечет Лейла, как бы невзначай поправляя то манжеты, то ряд частых пуговиц на вороте.

Знаю, что она ждет одобрения, но мне уже плевать. Мне уже давным-давно плевать.

Это была любовь всей моей жизни: безумная, голодная, выевшая мен все внутренности.