Все способные держать оружие…

По ряду причин. Наверное, от усталости.

Прямой слежки за нами не было. Тем не менее до тех пор, пока я не буду знать твердо, с кем мне приходится иметь дело, лучше валять дурака. А валять дурака следовало полноценно. Поэтому я несся на предельной для этих мест скорости, звук мотора отлетал с треском от стен, клаксон взревывал на поворотах, пугая мирных жителей и их кур, и одна белая курица даже пала жертвой этой езды без правил: ударилась о подножку, отлетела, теряя перья, и закувыркалась по тротуару. Как последний негодяй, я скрылся, не оказав ей помощи… Зойка сидела молча, обхватив меня руками и крепко прижавшись – как подобает пассажиру мчащегося мотоцикла.

Я весь превратился в собственную спину. При этом я прекрасно понимал, что с Зойкой у нас ~ всё, конец, мрак, безнадежность. И если можно сравнивать, то теперь все еще безнадежнее, чем, скажем, было вчера… хотя вчера казалось, что безнадежность предельная и хуже быть не может.

Я никуда не врезался, никого не сбил и не заблудился, – но дорогу не запомнил, пролетел, как в тумане. И пристань вынырнула, как из тумана, – неожиданно и незнакомо.

Белый катер отваливал от нее и, задирая нос и поднимая маленькие буруны, устремлялся куда-то.

Я выдохнул, сбросил газ и остановился, не глуша мотор.

Не знаю, что меня насторожило. Наверное, неестественная безлюдность набережной.

А может быть, ничто и не настораживало, просто – здоровые параноические навыки.

Но я сказал Зойке: «Посиди пока…» – и оставил мотор работать.

Солнце висело низко, огромное, заплывшее красным. Лиловое облако чуть касалось его пылающим краем. Черные тонкие минареты еще более истончились, окруженные дымно-оранжевым светом.

С небольшим упреждением темноты стали зажигаться уличные фонари.

Под крышей пристани было темно и очень тихо. Пыхтение мотора осталось на берегу.

Вода колебалась тяжело и плавно.

– Саффет-бей! – позвал я.

В кассе горел свет, но кассира не было. Как не было и матроса-швартовщика.

Впрочем, Саффет-бей часто отпускал работников пораньше. Он платил мало, но и особой дисциплины не требовал.

Однако, отпустив людей, он должен был сам остаться здесь, наверху…

Только плеск ленивых волн под скулами дебаркадера.

Люк на корме был открыт. Лампа внизу не горела.

– Тина! – и громче: -Ти-на!!!

Какой-то странный звук…

И – шевельнулась тень. Я застыл. Шорох, негромкий стук – дерево о дерево… скрип…

Скрип открываемой двери!

Я отпрянул от люка. Страх – тот, ночной, безотчетный, серый и мягкий страх обнял меня. Но при этом очень четко – как цифры, пробиваемые кассовым аппаратом, – возникали мысли.

Первое: пистолета нет.

Второе: бежать некуда, потому что то, что сейчас покажется из люка, будет как раз преграждать мне путь к выходу.

Третье: прыгать в воду. До края палубы шаг.