Опасная красота. Поцелуи Иуды

Я привыкла к тому, что у меня постоянно ледяные руки, к тому, что мне все время хочется накинуть на себя что-то, укутаться, и хотя бы на чуть-чуть ощутить себя согревшейся и успокоенной.

Но привыкнуть к осознанию того, что мне теперь придется как-то жить с этим гнетущим чувством вины я не могла. Так же, как не могла привыкнуть к бесконечно тянущимся дням, наполненным тяжелыми думами и ничегонеделаньем.

Пусть бы лучше меня уже осудили, наказали и отправили в Поселение — по крайней мере, жизнь там хотя бы отдаленно напоминала обычную, и была занята разного рода работой и какими-то повседневными делами.

Что угодно — только не эта мрачная промозглая келья и молчаливая сестра Юстасия, которая приходила, ставила передо мной миску с каким-нибудь отвратительным варевом, ждала, пока я поем, и уходила.

Про этом она смотрела на меня с таким презрением и ненавистью, будто я являлась, по меньшей мере, исчадьем ада — под подобным взглядом хотелось начать мылом веревку смазывать, а не то, что пищу принимать.

Я пыталась с ней заговорить, просто потому, что мне хотелось услышать хотя бы чей-то голос, но в ответ было лишь одно — молчание.

Молчание. Одиночество. Предательство. Вина.

Четыре зверя, которые безжалостно глодали меня все эти дни и ночи напролет.

В ночь перед Синодом я наконец-то, впервые за долгое время смогла уснуть спокойно и легко — без слез и раздирающих душу и сердце кошмаров.

Мне снилось бескрайнее пшеничное поле под голубым небом. Колосья с яркими вкраплениями синих васильков легко покачивались на ветру, как будто по золотистому морю шла рябь. Сон был размытым и светлым, в легких пастельных тонах.

Я провела ладонью по длинным жестким усикам колосков, ощущая их, как будто наяву. Как будто чувствуя кожей прохладный лен моего светлого сарафана, вдыхая запах поля и дождя…

— Мама! — вдруг послышался звонкий голосок, и мое сердце замерло, готовое выпрыгнуть из груди.

Мальчик со светлыми волосами и маленькая девочка с темными кудряшками, державшиеся за руки, обернулись ко мне посреди пшеничного поля.

У них были его глаза — синие, как васильки, и я проснулась, чувствуя, как по вискам катятся слезы.

Наши сын и дочь, которым теперь не суждено родиться — они были такими красивыми…

Пшеничное поле стояло перед моими глазами, когда сестра Юстасия вела меня узкому полутемному коридору. Поверх рубахи и юбки на меня надели белый жилет с черным крестом с правой стороны груди, а запястья и щиколотки сковали металлическими браслетами, соединенными тонкой цепочкой — за нее Юстасия меня и вела, как будто я и впрямь была какой-то злостной преступницей или животным, предназначенным на убой.