Иван Опалин

— Не, просто примус взорвался, — ответил Опалин, кивая на обгоревшие занавески. Но тот заметил, как Иван сунул руку в карман, и быстро сделал шаг назад.

— Примусы… да. Это такое дело… Извините…

— Ничего, Сонька все равно собиралась новый привезти, — буркнул Опалин. Мужичок замер.

— Софья Васильевна? Что ж… Дело хорошее…

И одно это почтительное ""Софья Васильевна"", сопровождаемое вздохом, сказало молодому сыщику больше, чем тома исследований.

— Ай, бесстыдник, — промолвил Иван укоризненно, качая головой. Мужичок замигал, но потом смущенно засмеялся.

— Хорошая она баба, — сказал он.

— Сеструха-то моя? — хмыкнул Опалин, с ходу записываясь в братья к женщине, которую ненавидел. — Хорошая, да. Только ты это… смотри! Не шали!

— Да я че, я ж все понимаю, — вздохнул мужичок, и лицо у него сделалось такое грустное и влюбленное, что Ивану стало не по себе. — Ваша сестрица — женщина видная. А я что?

— Ну женщин-то много на свете, — не удержался Опалин.

— Много-то много, — серьезно ответил собеседник, — а Софья Васильевна одна. А танцует как! — Он снова вздохнул. — Ладно, если что… я тут рядом, хорошо?

Он ушел, осторожно ступая подагрическими ногами в валенках. ""Ну вот, и этот старик попался на Сонькину удочку"", — подумал Иван с неудовольствием. На самом деле старику было 37 лет, но на фронте он был отравлен газами и с той поры часто болел."

"Опалин вернулся в дом, отыскал в Сонькиных вещах светлое покрывало, которым она особенно дорожила, и накрыл им тело Бардышева, после чего занялся простреленной дверью. Его забавляла мысль, что он ждет бандитов в отличнейшей, просто идеальной засаде, как ждал бы в мышеловке вострозубую мышь вооруженный до зубов кусок сыра. Забив и замаскировав отверстия от пуль, Опалин бросил взгляд на покрывало, которое наполовину пропиталось кровью, и внезапно насторожился. С дороги доносился шум мотора. Иван бросился к окну. Точно, машина заехала за деревья и остановилась, еще несколько мгновений — и на тропинке, ведущей к дому, показалась раскрасневшаяся, похорошевшая Сонька в собольей шубке, со свертками в руках. Эту шубку Опалин хорошо помнил и знал, что из-за нее перерезали горло женщине — но Соньку, судя по всему, такие мелочи не смущали. Однако не подружка бандита и не ее сияющий вид поразили его в эту минуту больше всего. Он увидел то, чего не должно быть — распахнутую настежь калитку и снег, закапанный кровью. Вениамин Маховер, который, судя по всему, был только тяжело ранен, но не убит, полз по тропинке, стонал, время от времени останавливался и, стоя на коленях, махал руками, пытаясь из последних сил предостеречь своих. Затем, что-то сообразив, он вытащил револьвер и выстрелил в воздух. Кажется, на это ушли его последние силы: он выронил оружие и повалился на бок.