Иван Опалин

 — Спер деньги да и сбежал, а бумажку сам себе подкинул, чтобы следствие вокруг пальца обвести. Вон сколько Беспалов про разных растратчиков пишет, все они одинаковы: наворовать да удрать.

Его слова почему-то наполнили сердца присутствующих тревогой.

— Я спрашивала у Измайлова, есть ли деньги в кассе, — сказала Тетерникова. — Он заверил меня, что все в порядке.

— А что он мог сказать? — Окладский желчно усмехнулся. — Что замредактора все спер?

— Надо у Басаргина спросить, он же общается с этим… из угрозыска, — заметила одна из девушек-машинисток.

— Они сегодня втроем в машине сидели и что-то обсуждали, — гнул свою линию Окладский. — Главред, Поликарп и Антон. Наверняка совещались, как покрыть растрату… А как ее покроешь? Так что я уверен — скоро мы с вами все узнаем, — заключил он.

В дверь снаружи кто-то заколотил:

— Откройте, черт возьми! У меня репортаж горит…"

"Все узнали голос Беспалова, и Тетерникова поторопилась открыть дверь.

— Опять Петров? — спросил Беспалов, скользнув взглядом по лицам. — Когда же он наконец угомонится… Леля! Как бы вы озаглавили душераздирающую историю о том, как законная жена накинулась на любовницу мужа и откусила ей нос? Я понимаю, это неприлично, но — черт возьми! — как вспоминаю о сегодняшнем суде, начинаю смеяться и не могу остановиться…

Репортера немедленно окружили и засыпали вопросами о подробностях. Все оживились и стали наперебой предлагать свои варианты заголовка, один фантастичнее другого. А тем временем по коридорам Дворца труда бродила смерть, и Петр Яковлевич Должанский не мог отделаться от нехорошего предчувствия, что она пришла по его душу. Жизнь давно научила его не пренебрегать предчувствиями, даже самыми нелепыми.

Поболтав с Эрмансом, он вернулся к себе и достал из потрепанного портфеля книгу, изданную по старой орфографии не то в Берлине, не то в Париже. Раскрыв ее наугад, Петр Яковлевич про- читал:

""В девять часов утра, солнечного, жаркого, счастливого, со звоном церквей, с базаром на площади перед гостиницей, с запахом сена, дегтя и опять всего того сложного и пахучего, чем пахнет русский уездный город…""[75]

Должанский поднял голову и посмотрел в окно. Не было ни утра, ни солнца, ни звона церквей, ничего — только убранное сереньким ситцем небо и набережная, по которой пробирались два трамвая. Дернув щекой, Петр Яковлевич сгорбился еще сильнее, чем обычно, и стал рыться в столе, но не нашел там нужного и полез в большой шкаф, стоявший в углу. Шкаф этот с двумя необыкновенно скрипучими дверцами при ближайшем рассмотрении оказался обычным гардеробом, но использовали его не по назначению.