Иван Опалин

""Ну, опишу я эту историю, так Поликарп первый скажет — мрачно, вы сгущаете краски, Максим Александрович, по вашему тону чувствуется, что вы народ ненавидите. И буду я, чувствуя себя последним идиотом, объяснять ему, что ненавижу детоубийц, потому что есть вещи, которые прощать нельзя, а он станет меня поучать, что надо быть снисходительным к представителям масс, которых веками угнетали… Тьфу!""

Третьим делом, на которое вчера попал Басаргин, было еще одно убийство. В подворотне в луже крови нашли труп женщины. Дворник стал рассказывать Опалину, кто она и откуда, а жители соседних домов — возмущаться, что местные хулиганы совсем распоясались, и тут труп вопреки всем законам мироздания заворочался, приподнялся и стал заплетающимся языком крыть всех последними словами.

— Нет! — воскликнул Ракицкий, когда писатель полчаса назад рассказал ему эту историю. — Такого, простите, быть не может… Вы все выдумали!

— Да я видел это своими глазами! — горячился Басаргин. — Местная пьянчужка упала и ударилась, а может, ее ударили… Бутылка вина разбилась, и получилась кровавая лужа! И лежала она, как мертвая…

— И вы не заметили, что это не кровь, а вино? Не поняли, что гражданка на самом деле жива?

— Ну… Вокруг все трещали: ""Убили, убили! Ах, ах!"" Ну, мы и поверили…

Ракицкий качал головой, и в глазах его читалось недоверие:

— Максим Александрович, ну, это же анекдот… Они там, совсем недотепы, что ли, в этом угрозыске?

Но писатель вовсе не считал Опалина недотепой. ""Конечно, молодой еще, но… Взять хотя бы дело об убитом ребенке: ведь сразу же догадался, что к чему, и стал искать именно в этом направлении… Надо будет в очерке похвалить его — как выражается Поликарп, подать в положительном ключе. Беда в том…""

Беда в том, что муза Басаргина, которой, очевидно, надоело вдохновлять его на творения для ""Красного рабочего"", сделала крылышками изящное движение — и улетела. Писатель гипнотизировал белый лист — и не мог выжать из себя ничего.

Пока на Солянке Басаргин переживал неподдельные муки, в тесном здании угрозыска в Большом Гнездниковском Опалин, подперев рукой щеку, изучал сводки без вести пропавших. Стол, за которым он работал, был втиснут в угол помещения. Стена слева, стена впереди, а справа — громадный шкаф с папками из дореволюционного полицейского архива, которые не успела сжечь толпа в феврале памятного 1917 года. Дверь ежеминутно хлопала, из неплотно прикрытого окна тянуло сквозняком, но Иван привык не обращать внимания на такие мелочи. На столе агента угрозыска Логинова, который сидел в лучшем месте кабинета, под портретом Карла Маркса, воинственно раздувшего ноздри, затрещал телефон.

— Агент Логинов слушает… Здесь.