Иван Опалин

Он редко улыбался и, даже когда Басаргину удавалось рассмешить его какой-нибудь удачной шуткой, усмехался лишь одной половиной рта, в то же время иронически вздергивая бровь. О прошлом Должанского Максим Александрович знал, что тот до революции успел поучиться в реальном училище и был типографским работником. Служа в типографии, он пристрастился к книгам и таким образом приобрел множество дополнительных знаний. Это объясняло тот факт, что человек из реального училища очень хорошо осведомлен в некоторых предметах, которые даже в гимназии не преподают. Басаргин ценил Петра Яковлевича за начитанность, культурность и хороший литературный вкус, который имел особенную ценность в эпоху, когда художественные достоинства любой вещи упорно пытались связывать со степенью ее верности идеологии.

— Этот Опалин, кажется, думает, что сумеет пройти по цепочке и выяснить, кто видел Колоскова в Харькове, — заметил Должанский, щурясь сквозь дым. — Марья Дмитриевна сказала, что слышала насчет зама от Кострицыной. Опалин взялся за Кострицыну, она сослалась на Стенича, но тут явился Поликарп и спутал все карты. Он выразил недовольство, что из угрозыска явились, не предупредив их, и допрашивают людей в рабочее время. Агент предложил Поликарпу позвонить в Большой Гнездниковский и пожаловаться его начальству на то, что он делает свою работу. — В то время Московское управление уголовного розыска, сокращенно именовавшееся МУУР, помещалось в старом здании сыскной полиции. — Тут Поликарп, конечно, дал задний ход…

— Он говорил о Колоскове в прошедшем времени, — вырвалось у писателя.

Должанский покосился на собеседника, сунул в рот папиросу и задумался.

— Любопытно, — проговорил он наконец. И повторил: — Любопытно.

В курилку с жеребячьим ржаньем вошли комсомольцы из газеты с дивным названием ""Голос текстилей"", редакция которой тоже размещалась во Дворце труда. Не сговариваясь, Басаргин и Должанский ретировались на лестницу.

— До чего же все ужасно, — вырвалось у писателя.

Он уже тысячу раз, не меньше, зарекся говорить на эту тему, но все равно не мог удержаться.

— Вы об Алексее Константиновиче? — очень спокойно спросил Должанский, но что-то — то ли взгляд, то ли интонация, то ли все вместе — говорило, что он отлично понимает: речь вовсе не о пропавшем заме.

— Конечно, о нем, — хмуро подтвердил Басаргин. — А о ком же еще? Боже, чего бы я только не отдал, чтобы вернуть…

Он умолк. Должанский молчал, пуская сизые кольца дыма."

"— Доклад о пятилетке, — с горькой усмешкой продолжал Максим Александрович, болезненно дергая рукой, — фельетоны зарезали, потому что нужно то, что пишет Эрманс, — казенное обличение Чемберлена, Лиги Наций и… впрочем, не важно. Теперь вот — рассказ. Срочно.