Иван Опалин

О чем мне писать рассказ? Ума не приложу. Если бы мне нравилось бодро врать, как Глебову, о нашем времени, тогда бы я написал что угодно. Но я не Глебов — не знаю, к счастью или к несчастью… Литература чудовищна, — добавил он уже другим тоном. — Точнее, то, что притворяется литературой. Сотни писателей, тысячи лезут из всех щелей, как тараканы… Бумаги не хватает их издавать! А настоящих писателей всего полтора человека — Михаил Булгаков и Алексей Толстой…

— Бунин еще, — негромко напомнил Должанский. — Зайдите ко мне завтра, у меня его книга есть. Новая.

Писатель как-то вдруг успокоился, и собственный пафос показался ему нелепым. ""В магазинах хлеба нет, с продовольствием черт знает что творится, а я тут витийствую, переживаю за русскую литературу… Проглотит она всех бездарей, которые пытаются к ней примазаться, и не таких проглатывала… И будут они лежать общей кучей в одной литературной братской могиле, никому не нужные и всеми забытые… Не помогут им ни звания, ни отдельные квартиры…""

— Я приду, — пообещал он, не уточняя, откуда у собеседника книга опального писателя-эмигранта и почему тот не желает просто принести ее в редакцию.

В следующее мгновение Басаргин увидел, как по лестнице снизу плывет белая кепка. Под кепкой располагался представительный гражданин — крупный и рыхлый, с глазами-щелочками и добродушной усмешкой. Несмотря на мирный вид, гражданин обладал сокрушительным ударом левой и однажды прославился тем, что утихомирил нокаутом профессионального боксера, разбушевавшегося на трибуне во время дерби.

— А, Ракицкий! — приветствовал его писатель. — А у нас тут агент угрозыска пришел. Интересуется насчет Алексея Константиновича.

В ""Красном рабочем"" Ракицкий занимался отделом бегов. Он знал всех жокеев и всех лошадей, а о последних вообще мог говорить часами. Помимо программ бегов и отчетов о тех, которые уже состоялись, Ракицкий составлял прогнозы и пытался предугадать, кто будет победителем. Как и любые прогнозы, они сбывались далеко не всегда, и сотрудники, потерявшие деньги, не стеснялись высказывать Ракицкому свое неудовольствие. Впрочем, оно никогда не мешало им на следующий день снова ловить коллегу в редакции и выпытывать у него, какая лошадь верная.

— Ракицкий, — пронзительным голосом закричала с верхней площадки Теплякова, писавшая для отдела ""В мире домашней хозяйки"", — голубчик, подскажите, подскажите лошадь! Очень нужно, очень! Погибаю!

— У Дракона неплохие шансы, — сообщил Ракицкий. — В третьем заезде.

— Голубчик, я не люблю драконов! А больше никого нет?

— Ну, попробуйте Мумм-Экстра-Дрей. Зонтик еще бежит, в пятом.

— А Стрекоза? — осведомился писатель, и в глазах его полыхнули иронические искры.