Иван Опалин

Вдобавок фотограф, судя по всему, пользовался среди сослуживцев популярностью — то его хотел видеть редактор, то коллега спрашивал, нет ли у него лишнего сахару, то приходил другой коллега, чтобы рассказать свежий анекдот, который успел надоесть Казачинскому еще три года назад. Потом явилась миловидная кудрявая барышня, загадочно поглядела на гостя и, хихикнув, спросила, собирается ли он арестовать Рожкова.

— За что же его арестовывать? — спросил Казачинский, напустив на себя непроницаемый вид.

Барышня — оказавшаяся той самой непонятливой секретаршей, с которой общался по телефону Яша, — томно захлопала ресницами, объявила, что ей ничего не известно, а вообще сплетням нельзя верить, но некоторым все-таки можно, потому что дыма без огня не бывает. После чего под большим секретом поведала Казачинскому, что Семен крутил шашни с девицами, которые мечтают попасть в кино, причем обещал им золотые горы и чуть ли не главные роли в новых фильмах. Ну-с, и все сходило ему с рук, пока он не соблазнил несовершеннолетнюю, и родители ее теперь грозят устроить ему большие неприятности. Что дальше будет, пока неизвестно, но Рожков — парень юркий, может, и отобьется, а может, и нет, но вообще Казачинскому его перспективы должны быть известны лучше, чем кому-либо другому. Произнеся последние слова, барышня с надеждой уставилась на него.

— Боюсь, я ничего не могу вам сказать, — заметил Юра, кашлянув. Кудрявая барышня смотрела на него, обиженно хлопая глазами. — А почему вы непременно хотите, чтобы его арестовали?

— Я? Да я ничего такого не хочу! — воскликнула секретарша и тут же, опровергая сама себя, рассказала душераздирающую историю о том, как Семен подло ее обманул, тоже много чего посулив, и даже водил ее на кинофабрику, а потом сделал вид, что ничего не было и вообще они едва знакомы. Казачинский слушал, кивал и вежливо сочувствовал.

Вернувшись вечером на Петровку, Юра открыл дверь кабинета и, как на стену, натолкнулся на неодобрительный взгляд Опалина.

— Я жду объяснений, — сухо сказал Иван.

— Объяснений?

— Утром ушел и пропал. С концами. — Опалин откинулся на спинку стула. — Что я, по-твоему, должен был думать?

— Я в редакции был, — пробормотал Юра.

— Весь день?

— Да, я негативы смотрел. Ну и… разговоры слушал… разные…

— Какие еще разговоры? — спросил Петрович. Он стоял посреди кабинета и, докурив папиросу, сунул ее в пепельницу на столе Опалина. Весь день они возились с делами убитого Тагильцева и отравленного Грацианского, в то время как от новичков что-то не было заметно никакой пользы."

"Казачинский сбивчиво заговорил о секретарше редакции, о фотографе Бобыреве, который — слово за слово — рассказал ему чуть ли не всю свою жизнь, пока они просматривали негативы.