Иван Опалин

 — Будешь?

Казачинский хотел было отказаться, но тут ему бросилось в глаза, что в одной из банок, которые стояли на столе, частично прикрытые чем-то вроде салфетки, бултыхаются чьи-то мозги. Он отвел глаза и поспешно объявил, что не курит.

— А ты, значит, Юра? — спросил Виноградов, щурясь на собеседника сквозь дым. — Который раньше в кино работал? Меня Аркадием зовут.

— Да я не то чтобы много там работал… — промямлил Казачинский, удивленный той стремительностью, с которой о нем стало известно работающим на Петровке людям. — Слушай, а что обо мне говорят? — выпалил он.

— Кто говорит?

— Ну вообще. Все.

— Да ничего особенного, — пожал плечами Виноградов. — Опалину в группу было нужно пополнение, он его и получил. Ты первый день сегодня?

— Ага.

— Ничего, все наладится.

— Думаешь?

— Конечно. Все когда-то начинали. А насчет Грацианского, — эксперт усмехнулся, — можешь передать Ване, что он оказался прав. Сулема.

— Это что? — на всякий случай спросил Казачинский.

— Ну, яд такой. Отравили его, короче.

— Кто?

— Да жена с любовником. Обычное дело. Знаешь, смешно: они же его кремировали, а дело возбудили уже после кремации, когда мать Грацианского подала заявление.

— И как же ты узнал, что его отравили? — спросил Казачинский с внезапно пробудившимся любопытством.

— Ну, я-то узнал, — хмыкнул Виноградов, и по блеску его глаз Юра понял, что его собеседник гордится собой и, вероятно, имеет на это право. — Понимаешь, при отравлении сулемой человека обычно выворачивает наизнанку. Грацианского вырвало на матрас, потом они матрас почистили, но кое-какие следы рвоты все же остались. По ним я и установил, что его отравили.

Юра не знал, что на это можно сказать, и только почтительно таращился на доктора. Криминалистика, которая только недавно представлялась Казачинскому непроходимыми дебрями рассуждений о трупах — вещественных объектах, внезапно обрела смысл и назначение. Убийца оставляет следы; убийца совершает ошибки, и потому его возможно вычислить — и покарать. Что бы ни твердили голоса дикторов из репродукторов, газетные передовицы и излучающие дубовый оптимизм партийные выдвиженцы, Юра всегда остро ощущал, что жизнь несправедлива, беспощадна и бессмысленна. И вдруг оказалось, что справедливость существует и что смысл именно в этом — возвращать все на свои места. Жертва не должна остаться неотомщенной, убийца не должен уйти безнаказанным. И внезапно он осознал, что больше всего поразило его в этой истории.