ОНО

Бортон разрешил Майку сесть на «электрический стул» и опробовать наручники.

После того как прошло первое зловещее ощущение непривычности, Майк вопросительно посмотрел на отца и шефа Бортона: ему было непонятно, почему для бомжей, ошивавшихся в городе, как выразился Бортон, полагалось в двадцатые — тридцатые годы столь суровое наказание. На шарообразных выступах стула сидеть было неудобно, а из-за пут металлических креплений невозможно было принять нужное положение, но…

— Мда, ты еще малец, — сказал Бортон и хохотнул. — Сколько ты весишь? Фунтов семьдесят — восемьдесят? Большинство бродяг, которых сажал в это кресло шериф Сэлли, весили в два раза больше. Посидят этак часок — приятного мало, часа два-три — уже хреново, а часиков пять-шесть — хоть волком вой. Через семь-восемь часов начнут визжать как недорезанные, а часиков через шестнадцать-семнадцать — льют слезы. А когда закончится их суточное пребывание в нашем городе, они готовы поклясться чем угодно, хоть самим Господом Богом, что ноги их больше не будет в Дерри. И насколько я знаю, редко кто из них испытывал судьбу во второй раз. Провести сутки на «электрическом стуле» — это тебе не фунт изюму.

Майку вдруг показалось, что стул словно обрастает выступами, они впивались в зад, в позвоночник, в поясницу, в шею. «Можно я слезу с этого стула?» — вежливо спрашивал он, и Бортона снова разбирал смех. Был момент, одно памятное мгновение, когда Майку показалось, что шеф сейчас покачает ключами у него перед носом и скажет: «О чем разговор… я тебя выпущу… но сутки ты у меня все-таки посидишь».

— Зачем ты меня сюда привел, папа? — спросил Майк по дороге домой.

— Вот подрастешь — узнаешь, — ответил Уилл.

— Такой противный этот шеф Бортон. А тебе он нравится?

— Мне он тоже не нравится, — произнес отец. Так резко, что Майк не осмелился больше задавать вопросы.

Но в основном места, куда водил его отец, Майку нравились. К десяти годам благодаря отцу у него пробудился интерес к истории Дерри. Когда Майк проводил пальцами по гальке на постаменте, где был бассейн для птиц, или уже когда присаживался, чтобы получше рассмотреть трамвайные пути на Монт-стрит в Оулд-Кейпе, его до глубины души поражало ощущение времени. Быть может, оно, время, обладает весом? Некоторые ребята в классе смеялись, когда миссис Грингасс рассказывала им про свет, но Майк не смеялся, его буквально ошеломила новость. «Свет, оказывается, весит? О Боже, это ужасно!» — подумал он. Да, он чувствовал, что в конечном счете будет погребен во времени."

"Первая записка, оставленная отцом весной 1958 года, была написана на обороте конверта и лежала под солонкой. Воздух был по-весеннему тепл, удивительно сладок, и мама открыла все окна. «Сегодня никаких дел по дому, — говорилось в записке.