Охота вслепую

«Младший брат» уже навис над ним, лениво сделав приветственный жест с высоты своего двухметрового роста, и начал задавать вопросы, причем в потоке речи на африкаанс слова «паспорт» и «ай-ди» Степан разобрал вполне отчетливо. «Старший брат» стоял в двух шагах позади, опустив руку на бедро, к висевшей на ремне кобуре и резиновой дубинке.

Степан вяло похлопал себя по карманам, развел руками — нет, мол. Лица юаровских мусоров закаменели, младший зашел ему за спину, старший выразительно обнял пальцами рукоятку дубинки. Юрьеву так же вежливо — словами и разъясняющими жестами — предложили выйти на улицу. Когда Степан увидел припаркованный у бара открытый джип, он понял, что «сгорел». Заведя Степана за угол, полицейские торопливо огляделись по сторонам и, приперев к стене, обступили его. Старший кивнул, глянув на карман: что, мол, у тебя там? И, осененный мыслью, которая показалась ему удачной, Степан вытащил из кармана портмоне, а оттуда выудил пачку изрядно помятых «гринов».

Обыскав его напоследок, йоханнесбургские блюстители порядка посовещались и, дав ему понять, чтобы он здесь им больше на глаза не попадался, отпустили с миром.

Обидный прокол в баре вечером компенсировался случайным знакомством с гостиничным барменом — старичком, который оказался по происхождению русским, сыном эмигрировавшего еще в начале 20-х из Совдепии священника. И в жизни Степана на чужбине произошел очередной крутой поворот…

Федор Сергеевич Девятинский отнесся к беглецу с исторической родины с участием, посоветовал, к кому обратиться в поисках работы, предоставил скромный кредит на проживание в гостинице до первого заработка и обучил элементарным бытовым выражениям на африкаанс. А главное, добыл ему через каких-то эмигрантов-литовцев удостоверение перемещенного лица, временно находящегося на территории Австрии. Ксива, датированная аж 1954 годом, была явно паленая (никаких перемещенных лиц во второй половине 70-х уже давно в Австрии не было), но фотографию на нее налепили настоящую — Степан содрал ее со своего советского паспорта, — а надписи на немецком языке были настолько невразумительными, что вряд ли у кого из южноафриканских полицейских возникло бы подозрение в их недостоверности. Через три дня Юрьев — или Йозеф Ортунг — уже вкалывал разнорабочим в грузовом порту.

Рвать жилы приходилось плечом к плечу с местными чернокожими — даже среди белой швали Йоханнесбурга не находилось смельчаков, отважившихся бы вариться целый день в сорокаградусном портовом аду. Когда в порту случался простой, Степан шел горбатиться на «железку», или на продуктовые склады, или в овощные лавки.