Одноклассники бывшими не бывают

И так было понятно, что маленькая наглая тварь получает достаточно энергии, раз научилась лазить по занавескам и отважно спрыгивать со шкафа, куда ее как-то раз посадил Илья, чтобы дать нам потискаться без маленького любопытного носа.

Кстати, выселять ее с этой целью за дверь тоже было чревато роскошными концертами и процарапыванием глубоких полос в дереве. На нежности нам оставалось только утро, когда Пискля спала или была слишком ленива, чтобы активно участвовать и только наблюдала одним глазом.

Но потом обязательно приходила к нам и увлеченно карабкалась по Илье, пока он гладил ее по солнечной шерстке. В вечернем свете, рыже-золотистом как сама кошка, они с Соболевым казались одной масти. Разве что глазищи у нее были зеленые, а у него серо-голубые, но и те, и другие смотрели нагло и с ощущением своей полной правоты.

Она втыкала крохотные коготки в голую кожу на его загорелой груди, а он даже не морщился, только смеялся и позволял ей грызть его руку и пинать задними лапами, обнимая передними.

Было уже начало июля, выпускная страда заканчивалась, и напряженные морщины на его лбу разглаживались — я помогала им пальцами, а Илья жмурился, подавался к моей руке характерным, подсмотренным у Пискли движением и мурлыкал.

Кошка, посмотрев на это дело, тоже потерлась мордой о его руку — гладь!

И заурчала, пристроившись под широкой ладонью.

Момент был слишком прекрасен, его обязательно должно было что-нибудь испортить.

— Я тебя люблю… — сказал Илья, приоткрывая один глаз, чтобы посмотреть на мою реакцию.

Осторожно убрала руку.

— Нет, не надо говорить «я тоже», — попросил он, кладя пальцы на мои губы. — Не хочу так.

Медленно выдохнула, поцеловала его пальцы и убрала их.

— Я тебя люблю, — сказала я. — Не «тоже». Просто люблю.

Это должен был быть момент самого безоблачного и светлого счастья, но…

Он не знал одной важной вещи обо мне.

Напряжение сгустилось, и даже кошка замерла, переводя взгляд с него на меня, словно чувствуя все невысказанное, что нарастало между нами.

Я набрала в грудь воздуха, но Соболев меня опередил:

— Раз так, я должен тебе кое-что рассказать.

Нервно закуталась в одеяло.

Страшно такое говорить.

— В общем… — я запустила пальцы в пушистое пузико Пискли, лениво развалившейся на груди у Соболева. Но когда он накрыл их своей рукой, отдернула. — Прости, наверное, надо было сразу, но…

Произнести это было как прыгнуть со скалы в ледяной водопад.

Это ведь важно. Для многих людей это важнее всего — дети.

Я не успела это почувствовать, захотеть по-настоящему.

Сначала получилось само собой, а потом уже не было выбора.

Но когда любовь двоих переливается через край, что будет, если не найти сосуд для нее?

— У меня никогда не будет детей.

Выдохнула. Сказала. Дальше легче.