Одиссей покидает Итаку. Книги 14-21

До того, как он первый раз попал в прошлое, в двадцатый год, Шульгин не подозревал о том, насколько это неприятное чувство - смотреть на симпатичного тебе человека и разговаривать с ним на равных, зная всю его предстоящую жизнь до самого конца. Причем не важно - предполагается ли это будущее счастливым или наоборот. В первом случае даже хуже. Допустим, в оригинале истории Михаил Михайлович был жив еще и к моменту исхода наших героев на Валгаллу. Генерал-полковник, легендарный Герой, на восемьдесят пятом году жизни сохранял бодрость и кураж. А что с ним случится теперь? Не угадаешь, в какую сторону твое вмешательство может изменить судьбу великого летчика. Славы, может, и прибавит, а жизни?

Занимаясь глобальными проектами, выносишь за скобки судьбы миллионов, успокаивая себя тем, что это вроде как не всерьез, нечто вроде компьютерной игры на историческом материале. Но глядя в глаза конкретному человеку, вдруг понимаешь, что для него-то все по-настоящему, что у него другой жизни нет и не будет, что бы там ни творилось на других исторических линиях.

Снова на философию потянуло, а лучше бы о собственной судьбе и жизни подумал, сам тоже далеко не бессмертен, и гомеостата с собой нет.

В любой момент крылья могут отвалиться, движки заглохнуть, обледенение начаться. Сашка куда более надежных реактивных самолетов не любил, именно потому, что осознавал, садясь в кресло, полную утрату власти над собственной судьбой и обстоятельствами. Только в самолете посещало его это отвратительное чувство бессилия.

Каково же этим летчикам, сидящим рядом с ним в освещенной только лампочками приборов кабине, чуть не ежедневно подниматься в небо, доверяясь примитивной технике, неизвестно кем сделанным моторам? Вон, великий Чкалов убился в предыдущей жизни - как раз движок и остановился в нескольких метрах от земли. Шульгин обычному «Москвичу» не слишком доверял, если не перебирал его своими руками до последней гайки.

А этот «рекордсмен» летит и летит. Пока. Шульгин суеверно выставил указательный палец и мизинец левой руки.

– У вас, Михаил Михайлович, перерывы бывают? - спросил он Громова, взяв из рук бортмеханика гарнитуру СПУ[50].

– А в чем дело? Мы вообще на автопилоте идем. Спать я пока не хочу.

– Так, может, встанете, разомнетесь?

Они устроились в отсеке верхней огневой точки, Шульгин на откидном сиденье, летчик на патронных ящиках. Громов знал, кого он везет, но познакомились они за пару часов до вылета и близко, как следовало, пообщаться не успели, обменялись лишь несколькими дежурными фразами. Потому пилот смотрел на зампредсовнаркома слегка настороженно. Власть - она и есть власть, со всей свойственной ей дурью и хамством.