Оборотный город

Наши-то по большей части блондины…

— И то верно, — раздумчиво согласились все.

— А если я убью вас двоих, а тела отдам тебе, упырь? — неожиданно влез осенённый свежей идеей Митрофан Чудасов. — Вам ведь всё равно, кого жрать, верно?

— Отвали, дурак, — отмахнулся Шлёма. — Мы с Моней тя по-любому порвём, три трупа лучше, чем два, ясно? Ты типа подумай над этим, прежде чем возникать…

Мы дождались, пока стихотворный чин всё это проглотит, и продолжили:

— А много ли чудотворных икон у нас в сгоревшей Москве было? Видать, немалое количество. Хотя самые знаменитые, людскими слезами намоленные, патриоты русские спасти успели. Наполеон в старой Москве лихо покуролесил, аж три обоза золота награбленного с собой увезти пытался. Да не один из них через Березину не переехал, — припоминая былое, рассказывал мой денщик. — Станичники наши не раз его трепали, а что удалось отбить, слали на тихий Дон. Под Москвой все храмы разорённые стояли, кому какую утварь церковную возвращать, неизвестно, но по первому слову любого батюшки отдавали мы всё золото-серебро, и оклады, и каменья, и чаши для причастия, ничего себе не оставляли. И не продавали ничего — за церковное грех деньги брать…

— А я слыхал, будто бы казаки всё под себя гребли, — виновато вставил упырь, и Прохор даже не дал ему по шее.

— Нам ведь государь жалованья не платит. Что с бою возьмём, то и плата за кровь казачью. А рубились мы верно, чести не роняли.

— Жаль, что доска так почернела, даже не разберёшь, что написано. — Я вновь вернул всех к первоначальному обсуждению. — «Богоматерь» ещё читается, а вот какая? Р…ая! Ржевская, что ли? Так вроде нет такой…

— Я на вас в суд подам, — вновь скучно возвысил голос господин учитель. — По газетам ославлю, вы у меня клад отобрали, а он мой, только мой, я его заслужил! Отдайте, а не то хуже будет!

— Мы тя и так битый час слушать вынуждены, куда уж хуже, — тяжко вздохнул Шлёма, встал с приятеля и наотмашь похлопал его по щекам. — Очухивайся давай, малахольный! Чё разлёгся на сырой земле? Простудишься, так мне опять у медведей малину отбирать, а они дерутся больно…

Шагах в двадцати, слева, из леса стройными рядами выходили пёстрые части наполеоновской армии. Разумеется, не люди, а полуистлевшие скелеты, в жалких обрывках некогда блестящих мундиров, крепко сжимающие в костяшках пальцев проржавевшие клинки. Это было и торжественно, и страшно одновременно. В пустых глазницах черепов горел огонь возмездия, от дружного топота начинала вздрагивать земля, и сразу становилось ясно — такую орду не остановит уже никто и ничто, словно их поднял со дна преисподней сам дьявол, понукаемый баскским заклятием на крови!

— Бежи-и-им! — возопил резво воскресший Моня, стряхивая нас и первым бросаясь наутёк в сторону спасительного кладбища.