Безжалостное обольщение

Их окружали лишь паруса, облака и кричащие над головой морские птицы. Откинувшись на спину и переводя дыхание, Женевьева с гримасой боли разглядывала свои покрасневшие, стертые ладони.

— Дай посмотрю. — Доминик взял ее руки в свои. — Спустимся, и я смажу их целебной мазью.

— Как это милосердно! — огрызнулась она. — Какой в этом смысл? — И мрачно добавила:

— На них вообще уже не будет кожи, если я спущусь вниз.

Делакруа ничего не ответил, лишь достал из кармана сигару, высек огнивом огонь и закурил. Щурясь от дыма, он отошел на край платформы и стал вглядываться в горизонт. Доминик больше не сердился, но и в язвительную дискуссию относительно назначенного Женевьеве наказания вступать тоже не собирался. Это было и заслуженно, и необходимо, если девушка действительно хотела понять, какова реальная жизнь на борту корабля. Кроме того, ей надо преодолеть страх. Итак, он молча курил, вглядываясь в горизонт, а маленькая Латур кипела от злости, со страхом думая о предстоящем спуске. Правда, она не сомневалась, что на сей раз уже не будет так паниковать, а также точно знала, что больше никогда, если только к тому не вынудят чрезвычайные обстоятельства, не выкажет открытого неповиновения этому безжалостному каперу при людях и на его территории.

Они начали спускаться, Доминик — первым, однако не держал ее за ногу, как Сайлас. Но Женевьева почему-то была уверена, что в случае необходимости Доминик не колеблясь придет ей на помощь. Когда они очутились на палубе, он резко скомандовал:

— Отправляйся вниз и сними бриджи. Оставайся там, пока я не приду.

И, ни разу не взглянув на нее, вернулся на полуют, а совершенно обессилевшая Женевьева побрела в каюту, размышляя о том, как с наименьшими потерями выбраться из этого положения.

Только час спустя, решив, что у нее было достаточно времени, чтобы усвоить урок, Доминик присоединился к ней. Он нашел Женевьеву по-прежнему в полном обмундировании, но крепко спящей. Содранные ладони покоились на подушке. С той самой загадочной улыбкой, которая так встревожила Сайласа, он подошел к столу, налил вина и, стоя спиной к кровати, позвал:

Длинные ресницы медленно поднялись, и она, моргая, словно не понимая, где находится, потянулась. Потом глаза ее широко открылись и, сев на кровати, Женевьева объяснила:

— Мне именно так и показалось, — мрачно подтвердил Доминик. — Кажется, я велел тебе снять бриджи. Совершенно очевидно, что в них ты можешь учудить еще что-нибудь похлеще.

— Но мне удобно в них, — попыталась возразить она, однако, увидев, как зловеще потемнели его глаза, прикусила губу. — Я бы сняла, но неожиданно заснула.

Поставив бокал на стол, Доминик подошел к кровати и, чуть прижав ее плечо ладонью, опрокинул Женевьеву на спину.