Обещания и Гранаты

Мои сверстники в колледже, а позже и мои коллеги, назвали это психологическим расстройством. Говорили, что в моем мозгу короткое замыкание при определенных стимулах — иногда просто при существовании стимулов вообще.

Я чувствовал, что это делает меня слабым.

Таким образом, я жаждал отдушины. Где-нибудь, куда я мог бы пойти и не потеряться в отсутствии шума. Там, где насилие, закодированное в моей ДНК, могло быть удовлетворено, части меня, жаждущие смерти и разрушения, были удовлетворены.

Работа на Рафаэля Риччи, дона бостонской — в свое время — главной криминальной семьи, никогда не должна была быть постоянной. Он забрал меня с улицы и пообещал роскошную жизнь, если только я смогу немного запачкать руки.

Но, как и все остальное, все вышло из-под контроля, как снежный ком.

Я понял, что мне очень нравится вкус жестокости на моем языке.

Нравится то, как он расцветает, как цветок, вырастающий из земли, разжигающий насилие, как никто другой.

Отчаяние, облегчаемое только ощущением чужого сердца, пульсирующего под подушечками пальцев, — трепет, нежный и в сущности человеческий, застывший и ошеломленный на моем пути.

Желание, подавляемое только окровавленными руками и искалеченными ими телами — моими руками, той самой парой, поклявшейся в исцелении.

Я позволил самым темным желаниям жить внутри меня, проявляясь в моих обязательствах перед организацией, в которую я вступил еще до того, как понял, что делаю, позволяя себе пройти из-за порядочности моей повседневной работы.

Предполагалось, что этого будет достаточно.

Моральные принципы, о которых я не задумывался дважды, пока границы не стали слишком четкими, чтобы я мог их различать.

Самый запретный из плодов.

Персефона моему Аиду, как меня называли некоторые. Весна в мире, полном смерти и разрушений.

Женщина, которую я презирал, пока не обнаружил, что ослеплен новой навязчивой идеей.

Пока я не попробовал ее на вкус — влажную эссенцию ее упругой кожи, привкус ее возбуждения, блестящий на кончиках ее пальцев, соль ее слез, когда я разрушил последние остатки ее невинности.

Знает ли она об этом или нет, но в ту ночь она отдалась мне.

Отдала свою душу под видом выбора.

И хотя я ушел так, как обычно уходит Смерть — тихо, до рассвета, — в мои намерения никогда не входило не возвращаться и не забирать вновь.

Стиснув зубы до боли в челюсти, я пристально смотрю на своего босса, пока он потягивает из кружки дымящийся чай, просматривая видео, воспроизводимое на его компьютере.

Звук его губ, всасывающих жидкость, действует мне на нервы, как тупой нож, режущий тупым лезвием. К тому времени, как он толкает листок бумаги в мою сторону, ставит кружку и снимает очки, я представляю себе все способы, которыми мог бы убить его.