Обещай мне

Бог свидетель, она едва совладала с собой там, в церкви святого Адельма, когда посмотрела в сторону Уорбеков и увидела глаза Корта, обвиняющие и ненавидящие. Одно только воспоминание об этом заставило сердце замереть от страха. Зачем, зачем она вернулась? Ничего глупее нельзя было придумать. Если бы она благоразумно приняла предложение Доминико, то жила бы сейчас в Венеции, окруженная любовью, а главное – недоступная для мести Уорбека.

Филиппа отняла дрожащие пальцы от пылающих щек и снова устремила в окно невидящий взгляд. Воспоминание о случившемся в церкви никак не желало уходить. Уорбеку достаточно было только бросить взгляд на Кита, чтобы понять, что это его ребенок. Вот если бы Кит остался дома… но сколько это могло продолжаться? Рано или поздно Уорбек все равно увидел бы мальчика и все понял. Теперь он знает – и что же? Что может он сделать? Обвинить ее в обмане? Пусть. Если он оспорит ее права на ребенка, то закон будет всецело на ее стороне. Нет, Сэнди был все же мудр.

– Вот где вы изволите скрываться, мадам! – раздался рядом резкий голос.

Филиппа обернулась. Уорбек стоял в нескольких шагах от нее. Они были одни, и он не счел нужным скрывать свои чувства. С яростью стискивая набалдашник трости, он смотрел на нее с ненавистью, на скулах двигались желваки, а на левом виске билась голубая жилка. Как он громаден и как силен! Даже в безоблачные дни их первых встреч Филиппа побаивалась его, а сейчас этот человек вызывал в ней не меньший страх, чем великан-людоед из сказок. Она опять вспомнила льва в клетке. Уорбек был страшен… и великолепен в своей мощи.

Филиппа попятилась и боком проскользнула к большому письменному столу, чтобы хоть что-то отделяло ее от Уорбека.

– Что вам угодно? – едва вымолвила она наконец.

– Что вам угодно? – передразнил Уорбек. – А что мне может быть угодно, как по-вашему? – в два шага он пересек расстояние, разделявшее их, и остановился перед столом, как неприятель перед осажденной крепостью. – Мне нужен мой сын, мадам!

Одним резким движением он смел со стола книги, какие-то бумаги, перья. Тяжелые тома с грохотом свалились на пол, и Филиппа отшатнулась, прижав руку к сердцу. Он оперся ладонями о стол и наклонился к ней. Филиппа ждала крика, может быть, даже львиного рыка, но он заговорил тихо и внятно, как судья, зачитывающий приговор осужденному.

– Мне нужен мой сын.

– Я… я не понимаю, о чем вы! – пролепетала она обреченно. – Если речь идет о моем ребенке, то прах его законного отца был предан земле не далее как сегодня.

– Не смей лгать мне, Филиппа! – прорычал Уорбек. – Признайся! Скажи правду и тем избавь себя от унижения нового судебного процесса. Это мой ребенок, так ведь?

– Нет, не ваш! – это был даже не возглас, а истерический крик.