Развод на новый год

Сквозь сон я слышал шаги, голоса, обращенную ко мне речь.

Как в тот раз, когда брат и Люба, заспорили, выживу ли я после операции…

***

Я открыл глаза на слове “тело”. В контексте:

- Мы не будем перевозить это тело в в Боткино!

Спасибо Егору, я всегда знал, как сильно он меня любит.

- Пока Макс стабилен, мы должны его перевезти, ты же знаешь, что тут его не лечат, сейчас он восстанавливается не для того чтобы выйти своими ногами, а чтобы сделать операцию.

- Он в надежных руках.

- Кого? Сельского врача и священника, - кипятилась Люба. Я слышал ярость в ее голосе, и такую же, только приправленную нашим фирменным упрямством в голосе брата.

- Насколько все хреново, - еле выдавил из себя. Голос срывался на скрип, как от ржавых качелей.

Люба и Еор повернулись в мою сторону и дружно закрыли рты.

- Ну…

- Шансы довольно неплохие, Максим, - первой заговорила Фролова, мягче и нежнее чем минутой ранее. - Это сложная операция, потом нужно восстановление, тоже… сложное. Но там хотя бы есть специалисты.

Я молча перевел взгляд на брата и испытующе посмотрел в его лицо.

- Сколько?

- Пятьдесят на пятьдесят, - ответил он. И прежде чем я выдохнул, добавил: - и еще столько же, чтобы тебя доставили в Москву еще теплым. Итого один к четырем.

- Не густо.

- У тебя крупная байда в башке, старик, и на последнем КТ там увидели что-то нехорошее, - Егор развел руками, мол “Се Ля Ви”.

- То есть твои один к четырем можно заменить на один к восьми?

Егор спокойно пожал плечами, а Люба наоборот, стала мотать головой в стороны, словно хотела скинуть с себя это наваждение.

- Там очень хорошие врачи, - болванкой повторила она.

- Значит едем.

- Мааакс, - протянул Егор, но я поднял руку вверх, призывая его остановиться. Один к восьми или один к восьмидесяти - на самом деле было не важно. Я не цеплялся за жизнь, но и отступать просто так не хотел. Не попробовав. Не проверив.

Люба поспешно вытерла набежавшие на глаза слезы. Не помню, видел ли я до этого, как она плачет. Кажется, ни разу. Я опустил взгляд ниже, с отросшего каре на живот, круглый и упругий как мячик.

- Когда тебе рожать?

- Сейчас тридцатая неделя, - она положила обе руки сверху, и стало понятно, что этот жест сроднился с ней. Выглядел так естественно и так странно. Я никогда не задумывался о том, какой Люба станет мамой для нашей дочки. Всегда видел себя - отца, с ограниченным временем и ограниченной любовью для маленького человека, заслуживающего всей заботы и внимания, которое я ей только мог дать. А она защищала ее, маленькую и еще совсем неизвестную жизнь - от этого мира, от всех его проблем и несправедливости, от меня.

Люба станет хорошей мамой.

- Мне это ни о чем не говорит, прости, - по крайней мере честно.

Она шмыгнула носом и произнесла:

- В июле. Приблизительно в начале июля.