Старушка-молодушка и новогоднее чудо(вище) (СИ)

Смотрел на них с облучка кареты и тяжело, судорожно сглатывал. Затем соскочил на землю, бросился к семье и… снова замер в нерешительности.

Примут? Оценят? Скучали?

Три года прошло с последней встречи.

— Олиф… Неужто ты? — воскликнула женщина, прижав руку сначала к сердцу, затем к губам.

— Папа? — девочка рядом с ней распахнула глаза: она глядела на мужчину жадно, с детским любопытством, но приблизиться не смела. Суровая жизнь в Менморте научила ее кротости и осторожности."

"— Все хорошо, — дрожащим голосом прошептал Олиф. — Теперь все будет хорошо. Мы уедем отсюда. Из этого ужасного места. Слышишь, Гаэл? Уедем. У меня теперь есть работа, — он оттянул на себе кучерскую ливрею — доказательство своего нового статуса. — Я смогу вас обеспечить. Мы больше не будем голодать. И вам тоже дадут работу. Достойную работу. Еду. Крышу над головой. Мы будем жить вместе. Видеться каждый день.

Женщина, которую он назвал Гаэл, всхлипнула. Ее губы задрожали, по щекам покатились слезы. С суеверным страхом она оглянулась на угрюмое здание Менморта за своей спиной, словно боялась, что оно сейчас оживет и затянет ее обратно в свою каменную утробу. Разрыдавшись, она бросилась в объятия мужа, а следом за ней кинулась к отцу и девчушка, вдохновленная примером матери. Втроем они застыли, тесно прижавшись друг к другу. Обнявшись впервые за много лет. Разбитая семья, сумевшая воссоединиться.

Люсиль отвела глаза.

Я сморгнула слезы.

Вдруг позади раздался зычный крик, полный свирепой ярости.

— Ты! Девка паскудная! Дрянь неблагодарная! Нашлась наконец, мерзавка!

Люсиль вздрогнула и обернулась. Глаза ее округлились. Кровь отхлынула от лица.

Посреди расчищенной дороги, ведущей к работному дому, стоял мужчина с черной лохматой бородой. Судя по тому, как задрожала Люсиль, — ее отец.

— Ты чего из «Фляги» сбежала, тварь? — заорал он, сжав кулаки. — Мне же бычара Крю за тебя заплатил. Пришлось вернуть ему все до последнего медяка.

От страха моя бедная напарница оцепенела. У нее отнялся язык. Ее руки, ноги, губы тряслись. Она приросла к земле и смотрела на своего родителя в ужасе, будто не человек перед ней, а оживший кошмар.

Толку от нее сейчас было чуть, поэтому я решила вмешаться.

— Вы, мистер, хотели продать свою дочь в бордель. Городская стража этого не одобрит. У нас людьми не торгуют. Так что отвяжитесь от нас и ступайте своей дорогой.

— А ты кто еще такая?

Теперь бородач смотрел на меня. Взгляд у него был темный, страшный, вид — отчаянный. Так выглядит человек, которому нечего терять. А если мужчине нечего терять, то он превращается в зверя, лютого, безжалостного, способного на все.

Между лопатками заструился холодок.

— Она — моя дочь, — взревел мужик. Его звали Джофрэ. Я вспомнила имя. — Моя собственность. Моя вещь.