Детектив-Ностальгия. Компиляция. Книги 1-11

 — Позавчера тебе здоровье все позволяло, а сегодня выкаблучиваться надумал? Человек к тебе с чистой душой пришел, поздравить, по-людски, а ты: «На хрен мне открытка! На хрен мне сто грамм!»

— Про сто грамм я «на хрен» не говорил, — возразил Шунько. — Про открытку — было дело. Я и сейчас скажу: вместо этой казенной лабудени лучше бы десяточку от райотдела послали.

Мне, честно говоря, стало стыдно, что я пришел поздравлять заслуженного человека, ветерана войны и службы в милиции, с открыткой и цветами, а не с деньгами в конверте. Деньги — они ведь лучший показатель уважения к человеку.

Жена Шунько шустро собрала на стол и ушла, чтобы не мешать мужскому разговору.

Я достал из кармана пять рублей, протянул Шунько.

— Типа я за бутылкой ходил, — прошептал я ему на ухо.

Он отстранил от себя руку с деньгами.

— Не корчи из себя богача, я знаю, сколько молодежь в милиции получает. Я, — он ткнул себя пальцем в грудь, — угощаю. Мой праздник — мне банковать.

На этом наши переговоры шепотом закончились.

По первой выпили сразу за все чохом: за знакомство, за День Победы, за работу в милиции. Закусили колбасой по два двадцать, перешли к фотографии.

— Василий Кириллович, — спросил я, — а что за «лабуда» приключилась с Журбиным через неделю после его дня рождения?

— Застрелился он. — Шунько жестом показал мне, чтобы я разливал по второй. — Только ты в это не верь. Не тот человек был Журбин Иван Игнатьевич, чтобы стреляться. Журбин в войну в пехоте был командиром роты, а это много чего значит! Пехотинец, он в атаку только трижды ходил, и на третий раз его должны или ранить, или убить. Представь, ты — командир взвода. Сидишь в окопе, ждешь сигнал к атаке. Пистолетик достал, планшеточку поправил. Бинокль у тебя на груди, фуражка со звездой. Вокруг тебя солдатики, смотрят, личного примера в атаке ждут. А для тебя это третья атака! Тебя либо тяжело ранят, и тогда ты останешься калекой и поедешь в тыловой госпиталь, либо тебя убьют, а может быть, тебя ранят, но вынести с поля боя не успеют, и тогда ты истечешь кровью и умрешь в страшных мучениях. Представил?

Шунько опрокинул в себя стопку, занюхал кусочком ржаного хлеба.

— Журбин полтора года так провоевал, а ты бы в первой же атаке обоссался. — Он передернулся от водки, руки его стали дрожать заметно сильнее. — И я бы побоялся в атаку на пулеметы идти. Представь, что ты бежишь по чистому полю с винтовкой наперевес, а по тебе из вражеского окопа пулеметчик строчит. А лента у него длинная-длинная — патронов на всех хватит.

Василий Кириллович вытряхнул из пачки папиросу, взялся за спички. Я забрал из его трясущихся рук коробок, чиркнул спичкой, дал прикурить.

— Я в гаубичной артиллерии служил, немцев на поле боя не видел, в штыковую атаку не ходил.