Ночная

И Рэвен еще хотел, чтобы я не волновалась?!

- Ясмайн?! — я рискнула отнять руки ото рта — рановато. — Какого черта?!

Рэвен быстро исправил мою ошибку, сграбастав меня в охапку и уткнув носом себе в плечо. Из его подмышки все мои возмущения звучали на порядок тише.

- Как она могла здесь оказаться?!

- Так же, как и леди Эмори, — с какой-то нехорошей задумчивостью отозвался Раинер из-за моей спины.

Оберон попытался что-то сказать — но звуки контур тоже не пропускал, и маг, убедившись, что мы его не слышим, молча остановился на самой границе контура.

- Вперед, — старательно пряча как насмешливые, так и нервные нотки в голосе, скомандовал Рэвен храмовнику. — Пой. Вся надежда на тебя.

Раинер раздраженно передернул плечами и вытащил молитвенник, отыскивая нужную страницу.

- Ты что, так и не выучил нужную литанию?! — глухо возмутилась я из лейтенантской подмышки.

Десятник наградил меня хмурым взглядом и снова уткнулся в молитвенник. Я прикусила язык.

Литании учили годами. Высшие чины храма посвящали чуть ли не всю сознательную жизнь молитвам. Требовать от Раинера, чтобы он справился с литанией меньше, чем за ночь, могла только вусмерть перепуганная за сестру истеричка. И по носу я не получила только потому, что храмовник по какой-то малопонятной причине готов сделать скидку на мое душевное состояние.

- По книге-то сможешь спеть? — тоже заволновался Рэвен.

Вместо ответа Раинер страдальчески закатил глаза — и прямо так, удрученно разглядывая небеленый потолок, протяжно зарокотал первые слова литании.

Я развесила уши и мгновенно покрылась колкими мурашками. На руке Рэвена, бдительно придерживающей меня за плечо, встал дыбом каждый волосок.

Хрипловатый, надтреснутый голос будто резонировал с камнями башни, эхом гулким метался по лестнице, многократно возвращая обрывки слов и музыкальных фраз. Казалось, будто кто-то потусторонний, непостижимый шепчет из темноты, суфлируя усталому, невыспавшемуся храмовнику, такому заурядному на вид, что было совершенно непонятно, где в нем прячется столько звука.

Белесая дымка защитного контура дрогнула раз, другой — и словно включилась в представление, пританцовывая в такт. Она то сгущалась, покрываясь тонкими серебристыми полосами, то снова почти растворялась в воздухе, когда Раинер на мгновение прерывался, чтобы вздохнуть, и мерцала все ярче и ярче.

Завороженная этим зрелищем и пением, я не сразу заметила, что Оберон опасливо отступил от границы круга, сдернув Ясмайн с тюфяка, а храмовник хмурится все сильнее. Он не замолкал, словно надеясь разбить дымку голосом, как оперная дива — хрустальный фужер. Но, кажется, никак не мог угадать с нотой.

А дымка будто издевалась, становясь все гуще и заметней.