Ночная

Ритмичное изменение рисунка на ее поверхности стало почти незаметно.

Я начала улавливать в пении Раинера знакомые фразы: храмовник заходил не то на второй, не то на третий круг. По его виску неспешно стекала одинокая капелька пота.

«У него не получается», — сообразила я, наконец.

Десятник, всего-то год назад прибившийся к храмовой дружине — и то, прямо скажем, отнюдь не из религиозных убеждений, — против епископа, двадцать лет блюдущего обеты и следующего всем правилам соборного устава… наверное, наивно было рассчитывать на то, что молодость и горячность перевесят опыт и тренировку.

Но там, за плотной защитной завесой, спала магическим сном моя младшая сестра. А далеко-далеко отсюда, должно быть, сходила с ума от беспокойства сестра старшая.

Ради Ясмайн не поставят на уши весь Орден Королевы. На ее поиски не бросят агентов из МагПро. Она — не Эмори. За нее некому заступиться, кроме Юнити — и меня.

Я выкрутилась из объятий Рэвена, увернулась от его руки, когда он попытался меня удержать, на мгновение замерла, собираясь с духом. Наверное, так и не собралась бы, но Раинер едва заметно кивнул, не прерывая литании.

Он все равно вздрогнул и едва не сбился с ноты, когда я обняла его со спины, впечатываясь в него всем телом, как давно хотелось — и как я ни за что бы не позволила себе, если бы не Ясмайн. Раинер будто окаменел под моими руками, привыкая к новым ощущениям, запел тише — и треклятая дымка защитного контура окончательно сгустилась в непроницаемую белую стену, перестав реагировать на литанию.

Я прикрыла глаза, уткнулась носом в основание его шеи и обреченно выдохнула.

А Раинер вдруг положил свои ладони поверх моих, заставив вздрогнуть от этого прикосновения — загрубевшая, шероховатая кожа, такая горячая, будто он горел заживо. И, так и не позволив себе умолкнуть, завел литанию в четвертый раз.

Вот так, вплотную к нему, литания слышалась совсем по-другому. Она резонировала вовсе не с холодными камнями башни — и почему мне только показалось так в первый раз? Она резонировала со мной, дрожью отзываясь в каждой косточке, и каждый хриплый шепоток, эхом возвращающийся с лестницы, касался запоздалой, запретной лаской.

И мне казалось, что я слышу его ушами — чуткими, привычными различать малейшие изменения мелодии, чувствую его руками, под которыми такие маленькие, такие холодные ладони отчаянно цепляются в грубую ткань храмовничьей рясы… и его глазами вижу, как бледнеет, растворяется прочная, надежная защита, которая могла бы простоять не один год — чтобы смениться совсем другой.

В ней уж точно не было надежности, и уверенности она не даровала. Новый контур не мерцал белесой дымкой, прячась от чужих глаз, а непреклонно поблескивал ядовитым свинцом — тяжелым и упрямым, как сам Раинер.