Ритуал последней брачной ночи

— Почему вы не проходите, Аннушка?

Да что же это, в самом деле?! Мало того, что она надо мной откровенно издевается, так еще и слышит, как египетская кошка! С таким слухом нужно в сейсмологических центрах работать, а не в кресле-качалке петли считать.

Пока я подбирала работенку для Яны Сошальской, зазвонил телефон. Наверняка Филипп, тускло подумала я — и не ошиблась. Эти двое жить не могли друг без друга. Сошальская нащупала радиотелефон, стоящий рядом с ней, и взяла трубку; лицо ее оживилось, пришло в движение, вот только глаза остались неподвижными.

— Да, милый… Аннушка уже пришла. Пододеяльники из химчистки? Хорошо, я скажу ей… Ты будешь к семи? Почему так поздно?! Халтурка? Какая халтурка?!. Что значит — «успокойся»? Я спокойна. Абсолютно. Мне плевать на визиты…

Только теперь я поняла, что меня смущает. И в самой Сошальской, и в окружающей обстановке.

В комнате не было света, в ней царил полумрак. Но не легкий, летний, с солнечными полосками от жалюзи на полу, — нет. Этот полумрак не зависел ни от жалюзи, ни от времени года. Он был здесь всегда. Он никогда отсюда не уходил. И как можно вязать при таком освещении? Как можно видеть петли, которые ты набираешь?!.

Лицо Сошальской по-прежнему бушевало. Уголки рта растягивались, скулы волнами накрывали впалые щеки — и вся эта суета моментально разбивалась о глаза, пасовала перед ними.

Глаза оставались неподвижными.

«Черт, да она слепая!» — неожиданно подумала я.

Она ничего не видит! Потому-то у нее такое гладкое лицо: краски мира не тревожат его. Краскам мира вообще нет дела до Яны Сошальской и ее спиц! Все еще не веря себе, я аккуратно сняла ботинки и на цыпочках двинулась к женщине. Сейчас она остановит меня окриком, запустит в меня клубком, вытащит револьвер из нижних юбок!..

Но ничего подобного не произошло.

Я приблизилась к критической отметке и провела ладонью у нее перед глазами. И снова — никакой реакции. Яна Сошалъская действительно ничего не видела.

Так круто я еще никогда не влипала (если не считать двух уже давно остывших трупов). Но, самое ужасное, — ловить здесь нечего. Я не стала дожидаться конца супружеской телефонной перебранки и ринулась к выходу. У входных дверей я едва не сбила белую тонкую палку (почему я не заметила ее раньше?) и ни одной лишней секунды не потратила на открывание замков. И, только выскочив на лестничную площадку, перевела дух.

Кто мог знать, что жена Кодрина окажется слепой? И толку от нее будет, как от козла молока.

В любом случае у меня отпадает сразу несколько проблем: не нужно тыкать ей под нос фотографию, каждую минуту рискуя получить по башке. Не нужно изводить ее расспросами об Алле. Яна Сошальская отодвигается на задний план, но это не снимает подозрений с ее мужа.