Никогда с тобой

При ее небольшом росте это много. Я медлю лишь мгновение, а потом подплываю к инфузории и выталкиваю ее наружу. Она плюется, кашляет и цепляется за мои плечи, словно я достал ее, чтобы собственноручно утопить. Доплываю с ней до бортика и выталкиваю из бассейна. Вылезаю следом и почти сразу набрасываюсь с вопросом:

— Судорога, — оправдывается. — Ногу свело, я ничего не смогла сделать и запаниковала.

— Тут, блядь, три метра глубины. Запаниковала? Если бы меня не было – здесь нашли бы только твой труп.

— Ну, ты чего разревелась? Нормально же все. Живая.

Она шмыгает носом и что-то бормочет. Полотенце принимает с благодарностью. Перехватывает края и натягивает ткань повыше. Натыкается холодными пальцами на мои костяшки. Меня словно током пронзает, так на нее реагирую, но руку не убираю. Чувствую, как по телу скользят языки жара, растекаются, словно горячая магма, и собираются почему-то в паху. Там начинает ныть и пульсировать, а еще инфузория резко ко мне оборачивается. Едва лбами не сталкиваемся, так она близко.

— Спасибо, — шепчет одними губами.

Я на них зависаю. В который раз с момента ее появления в этом доме смотрю на ее губы. Нельзя, конечно, даже думать об этом страшно, но я все равно думаю. Хочу их попробовать. Ворваться в ее рот языком и навести суету. Показать, блядь, что такое поцелуй. Уверен, Ким ее еще не целовал. Благородный, мать его… А я могу поцеловать. Могу прямо здесь ее распластать и трахнуть. Уверен, что она даст. Посопротивляется для виду, но даст. Она горячая, опасная, дикая. Даже сейчас это чувствуется. Так и хочется уступить своим желаниям. Поддаться и толкнуться вперед. Каких-то пара сантиметров – и я попробую ее губы. Узнаю, какие они на вкус.

Блядь, конечно, отступаю. Она как наркотик, но противостоять я все еще в состоянии.

Конечно, я не думал, что мой выпад в сторону отца останется безнаказанным. Долго скрываться за закрытой дверью все равно бы не вышло, поэтому его появлению в комнате не удивляюсь. Из эффекта неожиданности только его наряд — строгий черный костюм, светло-голубая рубашка и галстук. Явно куда-то собрался.

Я усмехаюсь. Даже в преддверии хорошего отрыва не забыл обо мне. Пришел, чтобы попытаться поставить на место.

Его срывает сразу, как он замечает мою кривую и равнодушную ухмылку. Ничего так не раздражает людей, как положенный на них хер. Эмоциональная отдача всегда позволяет оценить, насколько ранен противник, насколько у тебя получилось сделать ему больно, насколько удалось залезть в душу. Когда встречает равнодушие, пропадает былая уверенность в себе, а у отца с этим и так беда.

Отец подхватывает меня за грудки и впечатывает в стену. Не противлюсь и он раздражается сильнее.

— Ты кем себя возомнил, щенок?

— Я научу тебя с отцом правильно разговаривать, — угрожает.