Шолохов. Незаконный

Забегал к Поскрёбышеву. Как-то, вернувшись от него, рассказал Луговому, что Сталин вызывает в Москву причастных ко всей этой истории людей из Ростова и Вёшенской.

– Дело за их приездом, Петя! – смеялся Шолохов.

Только Погорелова по-прежнему не было.

Без Погорелова у Сталина не склеивалась воедино его интермедия. Он был не чужд театру.

Погорелов между тем ошарашенно смотрел на Данилюка.

Здесь снова раздался – загрохотал медным тазом, полным посуды – телефонный звонок.

Данилюк взял трубку. Некоторое время, густо краснея, слушал голос с той стороны бытия.

– Ну, что я могу сделать, если мне Погорелов не доверяет и называет меня предателем! – почти закричал он. – Да я его тоже успокаиваю, я всё ему объясняю, но он ничему не верит… Хорошо, я ему скажу и передам трубку.

Положив трубку на стол, Данилюк сказал:

– Иван Семёнович, я тебя прошу мне поверить, с тобою хочет говорить заведующий секретариатом товарища Сталина. Поговори с ним.

Закусив губу, Погорелов поднял трубку.

Раздался спокойный и даже весёлый голос Поскрёбышева.

– Товарищ Погорелов, я понимаю ваше состояние, поэтому не обижаюсь, что вы меня выругали. По заданию товарища Сталина вы должны немедленно выехать в Москву.

– Если это так, если меня действительно вызывает товарищ Сталин, то я вас прошу дать указания Данилюку сделать для моего выезда в Москву всё, что я от него потребую.

– Такое указание будет дано. Передайте трубку Данилюку.

Когда Погорелов вдруг появился в «Национале», восторгу Шолохова не было предела.

– Ваня! Ваня! – Шолохов то обнимал его, то отстранял, проверяя, точно ли это он. – Откуда ты взялся?

В номере сидел Кудашёв. Вася обрадовался едва ли не больше Шолохова.

Погорелов сначала выдал финал своей истории: как, прибыв в Москву, позвонил Поскрёбышеву, а тот говорит: скорее иди к товарищу Шолохову, он тебя заждался. И только потом рассказал всё с самого начала.

Шолохов с Луговым слушали его, как самую жуткую сказку в детстве. Сказка должна была привести к доброму концу, но всё никак не приводила.

– Товарищ Поскрёбышев велел мне жить возле вас, товарищ Шолохов, – сказал Погорелов. – Так, сказал он, будет безопаснее.

И стали они жить втроём в «Национале»: Михаил, Пётр, Иван.

Шолохов иногда уходил, приказывая Луговому не отлучаться из номера. Луговой запомнил, как по вечерам Погорелов заводил вполголоса песню «Эй, вы, морозы, вы, морозы лютые». «Ой, сморозили, ой, сморозили, сморозили урядничка на коне…» – такие там слова. Сердце его замирало от холода. Бесстрашный партизан, выдерживавший бой в полном окружении против нескольких десятков человек, а в другой раз не растерявшийся в ожидании расстрела, теперь не находил себе места.