Шолохов. Незаконный

Но далеко не только у Горького они встречались: промышленники и купцы, как уходящая натура, обильно населяли предреволюционную прозу. Быть может, подчёркнутая, прямолинейная телесность, часто встречающаяся у Горького, могла отозваться у Шолохова – но и телесности тогда было с избытком.

Горький не близок Шолохову в первую очередь мировоззренчески. Да, они оба, со всеми мыслимыми «но», всё-таки приняли революцию и большевизм. Однако…

Горький, обобщая и чуть упрощая, был к народу строг, а в интеллигенцию – верил. Шолохов – ровно наоборот. Всё понимая о народе, спасение своё искал он там, в низах, зачастую казавшихся Горькому пристанищем дикости и злобы. А к интеллигенции Шолохов всегда будет относиться настороженно. Потому, что этот диковатый народ сочинил казачью песню – вместившую всё, что трогало и восхищало Шолохова навек. Из письма в письмо – то Левицкой, то Фадееву – он слал отрывки, фрагменты, строфы полюбившихся казачьих песен. Иногда его корреспонденты отзывались, иногда нет, но разделить шолоховскую любовь в полной мере, конечно, не могли – даже самые близкие, закадычные его товарищи. Чего уж про дальних говорить.

А интеллигенция – если загребать широко, – она расказачивание устроила, а песни казачьей – не поняла и не полюбила.

Горький с Шолоховым сколько б ни кивали с почтением друг на друга, сойтись душевно, накрепко не смогли бы никогда. Хотя, вот загадка: Чапыгина, описывавшего казачество, гулящих людей, чёрный люд, Горький ставил как писателя выше себя. Может, оттого, что чапыгинские герои – это казаки древние, трёхсотлетней давности. Они погибли, обратились во прах и ничем не грозили никому, а от шолоховских щукарей и аникушек – ещё неизвестно чего было ждать. Уж точно не скорейшего обращения в нового человека, явления которого Горький с таким нетерпением ждал и призывал.

В начале 1933-го Шолохов получил от Политбюро разрешение на писательскую поездку по Европе: посмотреть, как там сметают с полок «Поднятую целину» и «Тихий Дон». Права на выезд многие его коллеги по ремеслу добивались годами, но ему явно доверяли более прочих. Однако, увлечённый работой над второй книгой «Целины» и четвёртой «Дона», он отказался от своего намерения посмотреть мир. В январе попробовал начать пьесу, но эта работа не задалась. А потом завертелась такая кутерьма, что стало и не до романов, и не до поездок.

В письме от 22 января 1933 года товарищу юности Анатолию Солдатову Шолохов скупо сообщает про Вёшенский свой округ: «…р-н один из отстающих по хлебу. Громят его сейчас так, как и представить трудно. Обстановка необычайно напряжённая. Боковская – как тебе должно быть известно из “Молота” – на чёрной доске, со всеми вытекающими отсюда последствиями».