Невинная девушка с мешком золота

 — Не говори под руку! И ты, дядя арап, не суйся, это не арапское дело, тут думать надо...

Панычи и подавно не совались.

Ничевок зажал рукоять кинжала между ладошками и стал быстро-быстро вращать — так в самых глухих деревнях добывают огонь из двух деревяшек.

Наконец образовалось желанное отверстие. Оголец стал расширять его и старался до тех пор, покуда из дырки не послышалось:

— Достаточно, юноша. Этого достаточно.

— Больно тонкий голос-то, — важно сказал Ничевок: ведь настоящий мастер никогда не бывает доволен своей работой!

Но работу мастер всё же прекратил и с поклоном вручил горшок синьору Джанфранко.

— Знали бы вы, господа, — сказал учёный действительно высоким и свистящим голосом, никак не похожим на человеческий, — как просторно научной мысли в этой восхитительной пустоте! Она может ходить и туда, и сюда, и с поворотом, и вприпрыжку! Никакого сравнения с жалкими людскими мозгами, где ей, бедняжке, приходится протискиваться между извилинами, и чем их, извилин, больше, тем труднее. Вот если бы ещё откачать из горшка воздух... О, восхитительный абсолютный вакуум! О наука, ты в очередной раз посрамляешь природу! О...

— А как бы ты тогда, деда, говорил, без воздуха-то? — спросил Ничевок.

Синьор Джанфранко зааплодировал.

— Я не ошибся в этом достойнейшем юноше! Ученик сей непременно превзойдёт учителя, и на сей раз никакая зависть не смутит мой чистый разум и никакая критика не усомнится в нём! Завистливость моя, погубившая прежний мир, наряду с прочими низменными чувствами осталась там, в никчёмном черепе! Юноша прав, и Лоренцо Берья не сможет испросить ни совета, ни помощи у своего кровавого трофея! Ведь для этого ему понадобится приладить к гортани кузнечный мех и неустанно его качать, приводя в действие голосовые связки, а до этого никакому головорезу-интригану нипочём не додуматься!

— А как же гор... то есть вы сами, маэстро, говорите? — спросил поэт.

— Вы слышите не убогие звуковые колебания, но лично мысль! Ведь знание есть само по себе сила! Даже если мою бедную голову принесут самому негодяю Чезаре — пусть! Расчленять-то он мастак, но вот поинтересоваться божественной анатомией, познать восхитительное строение человеческого тела...

— А коли ему подскажут? — спросил атаман и махнул косой в сторону панычей. — Вы неосторожны, синьор Джанфранко...

Панычи вострепетали. Тиритомба взял из руки Ничевока кинжал и хищно осклабился белоснежными зубами. Кудерьки на поэтической голове встали дыбом.

— Не смей! — остановил его Лука. — Как ты, творец чудных песен, потом жить-то будешь, зарезав безоружных?

— Так они же... Как ты говорил? Ненастоящие?

— Для нас они самые настоящие, — вздохнул атаман.

— Больно вы жалостливые! — возмутился чудо-ребёнок.