Непорочная для Мерзавца

Поднимаю голову, чтобы набрать полный рот воды, выплевываю — и снова, теперь уже намеренно:

— Кира, блядь…

Пытаюсь замереть, сделать так, чтобы рука на члене не жила собственной жизнью, но куда там. Думать о чем-то другом, о ком-то другом, быстро, пока еще есть куда отступать, перебрать в голове всех женщин, которые у меня были. Среди них должна быть хотя бы одна горячая штучка, которая нокаутирует образ Киры и вышвырнет ее из моей башки.

Я не буду думать о Кире, я просто на хрен не буду о ней думать.

Я просто…

Ладонь сжимается сильнее, скользит по горячей коже, и я жмурюсь так сильно, что ресницы режут глазные яблоки.

Кира и ее горячий ядовитый рот. Тугой, жадный. Только для меня одного. Вытрахать его до самого горла, чтобы она больше никогда и ни с кем, чтобы только с моим именем на губах.

Я двинулся на ней. Помешался.

Удовольствие скользит под кожей. Поганое удовольствие. Желаю его и не могу принять. Но хочу. Так сильно хочу, что в жопу тормоза.

И в мозгу калейдоскоп картинок, и урановые мурашки по животу от одного ее взгляда снизу-вверх: такая бесстыжая, покорная, на коленях передо мной. И мы оба знаем, что сейчас я бы отдал себя всего: на, стерва, жри, радуйся, что сегодня победа за тобой.

Я зажимаю стон зубами, потому что эти движения уже слишком быстрые, и потому что я живо представляю ее язык на моих венах.

Что ты со мной сделала, Кира? Что в тебе такого, что из-за тебя я дрочу в душе, как будто мне четырнадцать и гормональный всплеск застал прямо на уроке литературы?

Вопрос без ответа.

В моем воображении она стонет, принимая меня все глубже, жадно, наслаждаясь всем, что я даю. В моей грязной фантазии она послушная и такая… моя.

Моя."

"Я распахиваю рот, как рыба, глотаю воду, чтобы не подавиться этим на хрен не нужным «моя». Не нужна она мне «моя».

«Да, малышка, открой свой поганый рот… Покажи мне, что в тебе есть хоть капля меня, что не я один тобой отравлен…»

Я сжимаю зубы на костяшках, чтобы сдержать стон. Кожа лопается, я захлебываюсь собственным желанием матерится до хрипоты.

Вколачиваюсь в кулак, словно ненормальный, так яростно, что горит ладонь.

И падаю. Просто падаю так низко, что дальше — только преисподняя.

Вода бьет по спине миллионами игл, и каждая вонзается на всю длину, парализуя мышцы, удерживая в груди ненавистное имя.

Наверное, так и выглядит одержимость.

Завтра я придумаю, как от нее избавиться, даже если придется вырезать ее на медицинском столе.

Я меняю душ с горячего на холодный, почти ледяной, и жду, пока тело замерзнет до состояния «больше ничего не чувствую». Мышцы деревенеют, но это именно то, что нужно. Мысли постепенно приходят в порядок, и я с трудом, но все-таки вышвыриваю оттуда поганый криптонитовый взгляд.