Непорочная для Мерзавца

Может быть, она станет удобной женой, но мне в принципе плевать.

Отец всегда говорил, что люди больших денег живут в мире, где любовь — это разменная монета. Чувства — для слабаков. Раф поддался чувствам — и они свели его в могилу. Со мной такой херни точно не будет.

— Не хочу, — отталкиваю Наташу, когда она начинает недвусмысленно опускать голову.

— В душ пойду. Спи, не жди меня.

Что-что, а минет она делать не любит, и как следствие — делает его хреново. А я не до такой степени ею дорожу, чтобы терпеть, пока мой член вяло лижут, как карамельку.

Вода в душе горячая, бьет упругими струями прямо в лицо, лупит по векам, под которыми все зеленое от поганых криптонитовых глаз. Она все-таки торчит во мне, как иголка, через которую в вену шурует кислород, и смертельные пузырьки вот-вот перекроют поток крови. Чешу вены на сгибе локтя, потому что эта зараза буквально въелась в меня, и с каждой секундой, пока я не нашел способ вышвырнуть Киру из своих мыслей, она проникает все глубже.

Снова она во мне, и теперь-то я точно знаю, что это никакое не «снова», это — «всегда».

Поганая тварь, она точно знала, зачем говорила все те вещи, зачем играла со мной.

Точно натаскали, преподали пару уроков, как пудрить мужикам головы. Но это еще и ее особенный дар. Дар быть невинной шлюхой, потому что только с ней этой срабатывает.

Вода стекает по моим кулакам, которыми я упираюсь в горячий кафель. Этими руками я ее трогал. Эти долбаные пальцы болят, потому что не получили то, чего хотели.

Кира…

Я не понимаю, почему ее имя у меня на губах, но от него тело мгновенно оживает, и член наполняется кровью. Я пытаюсь игнорировать. Пытаюсь думать о том, что в постели меня лежит доступное роскошное тело, которое я могу взять в любой позе, жарить всю ночь, пока мозги не превратятся в кашу, но…

Кира, Кира, Кира…

Запах ее волос, собранных в до смешного в училковский пучок.

Ее кожа, на которой — только тронь — остаются следы.

Ее теплые упругие губы.

Это саморазрушение, потому что моя внутренняя программа окончательно сломалась.

Один код говорит ей, что эта женщина — продажная шалава, и тянуть к ней может разве что старого извращенца с вялым членом. Другой — что это Кира, и что мое тело хочет ее до посинения яиц. Две крайности, и меня швыряет из одной в другую, словно я — жук в коробке, которую трясет придурковатый ребенок.

В паху так тяжело, что хоть стену долби, и я слишком поздно осознаю, что держу себя за член и рука сама скользит по всей длине.

Нет, это полная херня.

Кира… И ее тугие губы, и язык, как жало. И те ранки на коже.

Бессмысленно врать, что я не хочу ее рот. Хочу так сильно, что кровь проламывает вены, словно стеклянные лабораторные палочки.

Я же хотел ее целовать. Хотел убить поцелуем. Выпить досуха.

Кажется, я стону.