Нам нельзя

Она стонет и пытается уловить услышанную информацию. Не так я хотел сообщить ей об этом, но уже поздно... Внутри неё тесно и горячо. В такие моменты не то что разговаривать, а даже думать тяжело.

Похоть застилает глаза, я двигаюсь быстро и беспощадно, выбивая из неё громкие стоны. Мы всё обсудим и на серьёзные темы поговорим позже. Будет всё, что она захочет: секс без презерватива, свадьба, дети. Сейчас рано и не до этого.

Ника кончает громко, ярко и дрожит при этом всем телом. Сдавливает мой член, обмякает, поэтому приходится держать её крепче, чтобы не упала. В глазах рябит, тугая волна удовольствия захлёстывает меня с головой, и после финальных рывков мы одновременно падаем на смятую постель.

— Три месяца — это много… — наконец произносит Ника, когда приводит дыхание в норму.

— Не готова? Я пойму.

— Шутишь? Готова, конечно... Просто, Глеб, я хочу от тебя ребёнка. Как раз к тому времени, когда ты вернёшься, он будет активно пинаться у меня в животе.

— В три месяца ребёнок не пинается, — усмехаюсь я. — Поэтому давай повременим с экспериментами, ладно?

Она ненадолго замолкает, словно обиделась, но не перестаёт прижиматься ко мне. Переплетает наши пальцы, а затем чувственно целует кожу на груди.

— Глеб, мне очень-очень жаль, но завтра меня весь день не будет.

— Кого-то из подружек снимаешь?

— Не совсем. Это съёмка нового уровня, —  увиливает Ника от вопроса.

Глава 44

Ника

— Ты правда сказал моему отцу, что я твоя женщина? — спрашиваю я с придыханием.

— А разве не моя? — усмехается Глеб.

Я начинаю глупо улыбаться и смущённо при этом опускаю глаза. Тепло его кожи невероятно согревает. Я живу в этой квартире вот уже три дня, но все ночи без Воронцова были неуютными и холодными, хотя нельзя не отметить, что именно здесь я чувствовала себя спокойнее всего.

Как и ожидалось, родители не смирились. Мама продолжала звонить мне несколько раз на дню. Сначала она разговаривала спокойно и приводила аргументы и доводы, почему я не должна строить отношения с Глебом, но потом срывалась на крик и бросала трубку. Я не злилась на неё за ту пощёчину, хотя до сих пор внутри всё сжималось от непонимания и горечи. Щека в такие моменты вновь горела."

"Отец вёл себя куда спокойнее. Звонил раз в день и твёрдым командным голосом велел возвращаться. Я не слушалась его, и тогда в ход шли угрозы: никаких поблажек и карманных расходов. Меня это не пугало. Не сейчас, когда я знала, что нужна Глебу так же сильно, как и он мне.

Я в деталях расспрашиваю Воронцова о разговоре с папой. Сердце трепетно бьётся в груди, потому что он пролетел три тысячи километров ради меня! Глеб обозначил свои серьёзные намерения перед отцом, дал ему понять, что не собирается отступать, а остальное — ерунда. Три месяца пролетят очень быстро — я в этом уверена.