Попытка – не пытка

Я начала свирепеть:

– Слушай, ты, алкаш-новобранец! Был бы ты трезвый, я бы, может, и промолчала. Но раз ты нахрюкался, я тебе скажу. Ты такие предположения делаешь, потому что свечку в 1937 году держал? Или из-за того, что вдруг ко мне воспылал какими-то далеко недружескими чувствами? А?

– Тебе шестнадцать лет было, когда мы познакомились! Я тогда еще пожалел, что ты такая карапузина. А знал бы, что ты, когда вырастешь, геронтофилией страдать будешь, так, может быть, я бы это…

– Заткнись! – Я подошла и схватила его двумя руками за воротник рубашки. – Чем я страдаю – дело мое. А вот ты болен мазохизмом, потому что, видимо, очень хочешь услышать то, что я тебе сейчас скажу. Сталин – фантастический любовник. Понимаешь? Фантастический! А наша разница в возрасте меня вообще с ума сводит. Так что ты сейчас отправишь меня на дачу в десять вечера того же дня, а сам ляжешь спать в ожидании утреннего похмелья!

Я повернула его к ноутбуку, проследила, чтобы он ввел все так, как нужно, и села на пол, отчаянно вцепившись в электроды. Он постучал кнопками и спросил:

– Готова?

– Давно.

– Ну и лети тогда в полночь. Пусть он там поскучает немного без твоих виртуозных ласк…

Я хотела выкрикнуть какое-то ругательство в его адрес, но не успела, так как оказалась в пустой спальне 1937 года.

* * *Я сидела и боялась встать. Откровенно вскрытый конверт и двухчасовое опоздание сулили мне прием в стиле 1941 года. Однако тянуть дальше было бессмысленно, и я, взяв себя в руки, пошла сдаваться. Выйдя из спальни, я открыла дверь в большую комнату и быстро зашла внутрь."

"Сталин, который, видимо, два часа напролет сидел здесь и курил, поднял на меня глаза и отложил трубку на стол. Я стояла и от страха не могла выдавить из себя ни слова. Я была готова к приступу ревности, скандалу из-за того, что распечатала конверт, и даже к выговору за то, что не пришла сюда сразу после визита в 1952 год, а болталась в своем времени до ночи. Но того, что произошло дальше, я никак не ожидала.

Он резко встал. Подошел ко мне и вдруг стал обнимать меня так, как не делал еще ни разу за все время нашего знакомства. Даже если бы он сам там, в 1952 году, не рассказал мне о том, что любил меня здесь, в 1937-м, то после этих объятий у меня не осталось бы никаких сомнений в силе его чувств. Он целовал меня, не говоря ни слова, но для меня это было гораздо важнее признаний.

Я поняла, что опять забыла о парадоксах времени. Эти два часа, на которые я опоздала по вине пьяного Натаныча, заставили Сталина принять как факт то, что он оказался в иной реальности и теперь увидит меня лишь через пятнадцать лет, да и то всего на полчаса. И все это время с десяти до двенадцати ночи он думал о том, что потерял меня навсегда.