Тройняшки не по плану. Идеальный генофонд

Отпускаю тяжелое полотно, и оно с громким хлопком возвращается в коробку. Придвинув стул, опускаюсь рядом с кроватью малышки. Встречаю ее уставший, болезненный взгляд, замечаю слабые отблески радости на дне зрачков. Перевожу внимание на бинты и вазофикс на тонкой ручке, спускаюсь к ногам, накрытым простыней. Возвращаюсь к глазам. Потухшим, уставшим, с легкой дымкой полудремы.

— Нет, это всего лишь я, — подшучиваю, но не вижу отклика. Будто в тумане, наблюдаю, как моя ладонь ложится на бледный, холодный лоб Василисы, поглаживает заботливо. Пальцы зарываются в темные пряди на макушке. — Мама скоро будет."

"Малышка пытается привстать, опирается на локоть в повязке, двигает ногой, но следом откидывается обратно на подушки. Морщится и хнычет.

— Болит ножка, — жалуется сквозь проступившие слезы.

Быть рядом с ней сложнее, чем я ожидал. Я привык к другой Ваське. Вместо бойкой пацанки передо мной сейчас несчастное дитя. И лучше бы она шалила, хихикала, утаскивала и портила мои вещи. Лишь бы не болела.

— Пройдет, но надо полечить, — хрипло выжимаю из себя. Не могу видеть Ваську такой. — Как же тебя угораздило, а, мелкая, так упасть? — выдаю обреченно.

— Случайно. С Яшей ругалась на горке. Он сказал, что я такая вредная и противная, потому что у меня папы нет. Воспитывать некому. И новая нянечка так же говорила раньше, — бесхитростно лепечет. Мысленно ставлю галочку, что на пару нерадивых воспитателей и один опасный детсад в городе станет меньше. — Я разозлилась, толкнула его, а упала сама, — паузу делает. — Потом больно было. И страшно. Я плакала, но мамы рядом не было. И тебя тоже, — влажными ресничками взмахивает.

Одинокие слезинки прокладывают дорожки по ее вискам и стекают на подушку. Указательным пальцем повторяю их путь, стирая.

— Теперь мы рядом. Все будет хорошо, — издаю какие-то жуткие хрипы вместо звуков. — Поправляйся скорее, и я пущу тебя посидеть за рулем спорткара, — подмигиваю ей.

Знал бы кто, скольких усилий мне это стоит. Когда хочется орать от несправедливости. Такая девчушка озорная — и страдает сейчас. Жалко ее. И облегчить ее боль не могу.

— Я правда вредная и противная? — Васька игнорирует мою попытку отвлечь ее. Задает свой глупый вопрос по-взрослому серьезно. И устремляет на меня поблекшие от болезни глазки. Полные горечи и обиды. Но при этом скрытой надежды.

Да что такое! Агата, мать твою, ты можешь умываться быстрее? Или ванну там принимаешь? Я один тут не справляюсь!

— Нет, ты активная, шустрая девочка, — мучительно тяну уголки губ вверх. Играть равнодушие сложно, потому что мне кажется, что Васька тонко чувствует мое лицемерие. Ребенка не обманешь.

— Но папе-то я не нужна, — вздыхает тяжело, ерзает на кровати и опять кривится. Провожу рукой по спутанным волосам.