Не красавица

Когда люди идут на поводу у навязанных шаблонов, о которых я упоминал. Слышала, наверное, мнение, что детьми нужно непременно обзавестись до такого-то возраста, потому что потом на тебя будут смотреть косо?

Опустив глаза, я киваю. Слышала и не раз. В каждом разговоре мамы и бабушки.

— Так о какой безусловной любви может идти речь в таком случае? Когда часть людей слепо выполняет чужой и не слишком подходящий им план на жизнь, вручённый как единственно верный? Они не успели полюбить себя, а их вынудили любить кого-то другого.

У меня сильно колотится сердце. Я будто прикасаюсь к чему-то тайному, запретному, к тому, о чём раньше боялась даже подумать, и оно, несмотря ни на что, мне очень откликается.

— Каждый родитель любит своего ребёнка, как умеет, — продолжает Дан. — Однако порой в силу обстоятельств ему нечего отдать. И отдают накопленное: свои страхи, чужие внушения, разочарования и заветные мечты, не воплощённые в жизнь. Потому что это всё, что у них есть.

Я отворачиваюсь, чтобы украдкой смахнуть слёзы. Не знаю, почему они вдруг покатились. В грудной клетке сыро и тяжело, словно в ней что-то разбухло, в ушах шумит. Перед глазами стоит лицо мамы: всегда аккуратно накрашенное и при этом совсем не счастливое. Когда она в последний раз смеялась? Вот так, чтобы громко, заливисто, без оглядки на окружающих, как мне всегда хотелось? Наверное, никогда. Может быть, когда-то с отцом, но я точно этого не видела.

— Эй, красавица, — мягко окликает Дан.

Я трогаю подушечкой пальца веко и разглядываю собравшуюся на ней каплю.] Следов туши нет.

— Да?

— Таня. — Дан оценивающе смотрит на моё лицо и понижает голос: — Всё в порядке?

Я быстро киваю и предпринимаю попытку улыбнуться.

— Да. Просто ты удивительно хорошо и правильно говоришь.

— А ты хорошо умеешь слушать.

— Классный мы тандем, — усмехаюсь я, сражаясь с непрекращающимся покалыванием в носу.

— С этим не поспоришь. Давай вернёмся в машину. Ты начинаешь мёрзнуть, а единственное, что я могу с себя снять — это рубашка.

Хочу пошутить, что проходящие дамы совсем не будут против, но в этот момент Дан заводит руку мне за поясницу и приобнимает. Оставшийся путь до машины мы идём в гробовой тишине. Все слова исчезли от ощущения тепла его тела и невероятного запаха. Как это возможно? Человек, которого я знаю совсем недолго, кажется ближе и понятнее, чем остальные?

— К Таниному дому, Саш, — командует Дан, когда мы оказываемся в салоне.

Как только автомобиль трогается с места, он поворачивается ко мне:

— С удовольствием провёл бы с тобой ещё время, но в пять утра у меня самолёт во Франкфурт.

— Да нет, ты что… — тараторю смущённо , боясь, что Дан может предположить, будто я могла на такое обидеться.