Не гореть!

За невысокими воротами с низким забором и узкой калиткой. Такой же невысокой была гуцульская хата с маленькими окнами — удивительно светлая и органично вписывающаяся в изумрудную зелень, пробивавшуюся из земли и начинающую устилать горы, в отличие от машины — совершенно чужеродной посреди этой великолепной, живописной простоты.

Наверное, Оля и вошла бы. Чего там сто́ит через забор перемахнуть? Наверное, вошла бы. Если бы мимо нее, обгоняя, деловито не прошлепала молоденькая, «фигуристая» женщина в родной форме сотрудника спасательной службы — прямиком в ту самую калитку. Да не мелькнула ее толстая, в кулак, коса в проеме закрывающейся двери.

Оля охнула и рванула в обратную сторону — к своей базе, чтобы не дай бог не показаться хоть кому-нибудь на глаза.

Теперь она знала две вещи. Несомненно, важные, и черт его знает какая из них важнее.

Во-первых, где живет Денис. Уже что-то. В условиях, когда она не может заставить себя ему позвонить или написать, крайне ценная информация. Можно, например, сходить к нему в гости — естественно, без предварительного звонка. А можно просто вот так в выходные на окна пялиться. Тоже молча.

Во-вторых, баба у него действительно завелась. Мало того, что местная, так еще и диспетчерша. Убиться. И даже не успев толком ее разглядеть, не отметить Олька не могла — задница и грудь у барышни присутствовали.

Кто такая — Оля тоже скоро узнала.

Самым нетривиальным способом еще через несколько дней.

Ела она обычно на кухне, в столовую не ходила, чтобы не мелькать лишний раз среди отдыхающих. Но именно в тот вечер эти чертовы люди, эти чертовы их разговоры, постоянные оклики с предложениями подсесть — она-де, оказывается, яркая, внимание привлекает… именно в этот вечер все это вместе выводило ее из себя настолько, что она всерьез задумывалась над тем, что пан Мыкола не зря ей присоветовал дальше кухни не соваться, когда не на работе.

Здесь, среди поварешек и кастрюль, было вполне сносно, устроиться в уголке и сидеть, слушать вместо радио бухтение тетки Оксаны, рассказывавшей о своем замечательном внуке Макарчике. Оля сидела за столом, подперев подбородок кулачком, и ковыряла вилкой нечто, носившее гордое название «банош»[2]. Правда, пан Мыкола утверждал, что Оксана своей стряпней напраслину возводит на знатное гуцульское блюдо, и обещал Надёжкиной накормить ее настоящим, когда они однажды поднимутся к чабанам.

Неожиданно прямо перед ее носом возникла белая вазочка с небольшим букетом уходящих этой весной крокусов и первых в году нарциссов. Такие же вазочки стояли на столиках отдыхаек, только в них были «казенные» обычные розы в количестве равном один стол — одна роза.