Не гореть!

Ее, уставшую и разбитую, почти радующуюся тому, что сон прерван, поднял с постели звонок в дверь — громкий и заливистый. Так же громко и заливисто на пороге щебетала Диана. А Оля задней мыслью пыталась понять, как это она думала, открывая глаза, что звонить ей, кроме Дениса, некому, да он бы ее не нашел.

Чтобы окончательно проснуться от тяжелого сна ей понадобилось три секунды. Ровно три секунды Дианкиного щебета прямо в ее дверном проеме.

А потом будто подбросило.

К ней приехала Дианка!

Олька гулко, на весь подъезд охнула. И, наконец, расслышала голос сестры:

— Лёка, милый мой, хороший! Как же я скучала, маленький!

Удар сумочки, грюкнувшейся на пол. Глаза, зрачки которых теряются в густой синеве. Объятие — крепкое, и откуда такие силы? И Оля внутри этого урагана, пронесшегося по миру, совсем не чувствующая опасности, но только нежданную за столько беспросветных дней радость.

— Ты как тут? Ты откуда? Ты когда прилетела? — это уже на кухне, сбиваясь с ног, мечась от пустого холодильника к плите. К кофейнику, к банке с хорошим кофе. Все, что у нее оставалось еще хорошего — это кофе. Итальянский, хорошо прожаренный, с легким привкусом дождя посреди весеннего Киева.

— Да только сейчас и прилетела! Сначала ехала поездом, потом тарахтела самолетом. Ужасный рейс, но было весело. Два раза в турбулентность попадала. Еще и перли через Варшаву. А потом на такси.

— И ничего не сказала! Я бы встретила. Да и родители!

— Вот о них и не заикайся! — отмахнулась Ди, поджав четко очерченные губы без грамма помады или блеска. — И перестань суетиться. Садись. Дай посмотрю. Ты еще длиннее стала!

— Ничего не длиннее, ты отвыкла.

Оля замерла посреди кухни. И обернулась к сестре.

— Это правда ты приехала?

— Правда! Ну правда, Лёка, я! Я соскучилась страшно.

— Да неужели? — хохотнула Оля. — Признайся, что захотелось познакомиться со мной в реале — с тебя не убудет.

На плите в кофейнике зашипело. Диана звонко рассмеялась, правильно расценив шутку.

Она снова задвигалась. Чашки — где-то еще не разобраны. В какой-то коробке. Только одна стоит возле варочной поверхности. Ее собственная, с рыжим мелким корги в балетной пачке. Олька не жаловала собак. Но корги был довольно мил. Во всяком случае, так ей показалось однажды под Новый год, когда она выбирала подарки в часть, а эту безделицу купила себе.

В нее и наливала кофе дорогой и внезапной гостье. И даже руки чуток подрагивали от волнения. С чего им дрожать — а вот пожалуйста.

— Ня, — поставила Оля чашку перед Дианкиным носом. — Только больше у меня и нет ничего. Я позавчера вернулась из Харькова и сразу в смену.

— Бестолочь, — ласково отозвалась сестра, принюхиваясь к аромату.