Назови меня своей

— Вот та-ак… Да-а, девочка… — немного сбивчивый шёпот музыкой отозвался в моих ушах, и я расслабилась, позволив Валентину направлять меня, и чувствуя, как и моё дыхание становится чаще, а пульс бьётся всё быстрее и беспорядочнее.

Я снова погрузилась в вязкие, чёрные, как дёготь, воды удовольствия, делая то, о чём приличные девушки даже не помышляют. Но ведь и я уже давно не настолько приличная и воспитанная, как выяснилось, поэтому в моей душе не шевельнулось ни тени отчаяния или жалости к себе. Да простит меня Господь, мне нравилось и это, то, что член Валентина двигался в моём рту, а мой язык усердно облизывал его, как леденец или… мороженое, да. И даже мысль о наблюдающем за нами Мартине не заставила остановиться или смутиться. Снова от осознания собственной покорности и испорченности изнутри поднималась волна острого удовольствия, смешиваясь с восторгом от пусть сиюминутной, но власти над носфайи. Я ликовала, слушая его стоны и судорожные вздохи, и послушно убыстряла темп, повинуясь направляющей ладони, и даже лёгкая боль от слишком сильно сжатых волос на затылке лишь добавляла перчинки в коктейль эмоций, бушевавший в крови.

Под ладонями напряглись бёдра Валентина, он подался особенно сильно вперёд, удерживая мою голову, и прежде, чем успела осознать, что это значит, прямо в горло мне полилась густая жидкость со странным, сладковато-пряным привкусом. И одновременно младший вампир застонал особенно длинно, с явными нотками облегчения, я же… Я совсем не предполагала, что мой организм сыграет со мной злую шутку. Судорожно сглотнув, ощутила, как обмякшая плоть выскальзывает изо рта, Валентин уже отпустил мой затылок, я едва подняла голову, машинально облизнув губы, и вдруг желудок сжался в комок, послав по пищеводу обратно горькую волну. Боже, нет, только не это!.. Издав невнятный возглас, я только и успела отпрянуть от Валентина и согнуться между двумя креслами, умирая от стыда и растерянности, давясь кашлем. Половина ужина оказалась на ковре…

— Лёля? — долетел до моих ушей всё ещё хриплый, но с нотками беспокойства голос Валентина.

Я вытерла рот дрожащей рукой, меня трясло, комната расплывалась перед глазами.

— П-простите… пожалуйста… — забормотала я, больше всего страшась, что меня опять накажут. Попка ещё помнила ремень Валентина, и это было больно в самом деле. — Я не хотела, я не знаю, почему так получилось…

Хотелось съёжиться в самом дальнем углу и закрыться руками, и остаться одной, хотя бы на несколько минут. Господи, большего унижения я не чувствовала ещё никогда, наши забавы в постели не идут ни в какое сравнение. Во рту снова почувствовалась горечь, и вдруг меня обняли сильные руки, подняли, и я оказалась на коленях Мартина.