Нас больше нет

Я ведь всегда красивой для него старалась быть, а сейчас…

Я тянусь к своим вещам, но Леонов не позволяет. Перехватывает руку, впечатывает меня в стену, тесно прижимает к своему телу и скользит ладонью по моей мокрой коже. Его одежда в мгновение становится мокрой. Капли стекают по его голове, шее. Он склоняется к моему лицу еще ближе. Я замираю, словно загнанная в ловушку лань. Дрожу всем телом, холод пронзает до костей, пробирается прямо в душу."

"— Я ведь просила… просила не смотреть на меня. Почему так сложно было хотя бы раз сделать так, как хочу я? Почему ты никогда не считаешься со мной? Поступаешь так, как хочется тебе? — выплевываю ему в лицо.

— Я видел много шрамов за свою жизнь, Лера. Твои шрамы — это не уродство, как ты себе там придумала. Это ежедневное напоминание мне, каким эгоистичным и обозленным придурком я был. Этого можно было бы избежать, если бы я хотя бы чуточку раскрыл свои гребаные глаза и увидел, что мне с тобой хорошо. Действительно хорошо. Что моя злость, направленная на твоего отца, не должна была задевать тебя. Да, меня лишили права выбора как такового, навязав тебя. Мне пришлось выбирать: благополучие семьи или свободная жизнь. Но я не имел права наказывать за это тебя, срываться на тебе. Ты любила меня, а я не ценил, — жаркий шепот касается моего уха, он весь дрожит, как и я.

В его словах столько горечи и боли, что его эмоции передаются и мне. Между нами дикое напряжение. Еще немного, и рванет.

— Я… я не хочу, чтобы ты видел меня. Такой. Уйди, Давид. — Толкаю его в грудь, но он даже на миллиметр от меня не сдвинулся. — Что… что ты делаешь? — ахаю я, когда Леонов опускается на колени и легко проводит пальцами по моим шрамам. Изучая каждый, рассматривая. И в его взгляде ни капли отвращения. Того, чего я больше всего боялась, не случается. И это поражает меня больше, чем его внезапное признание, раскаяние и вина в глубине его глаз.

Глава 33. Лера

Его рука ползет вверх, поглаживает внутреннюю сторону моих бедер. Я давлюсь воздухом. Боюсь пошевелиться. Мне все еще хочется сбежать, прикрыть ноги, чтобы не видел этих рубцов. Но Давид даже не думает останавливаться.

— Отпусти, — уже не так воинственно прошу я, с силой впиваясь ногтями в его плечи.

— Не могу, знаешь ведь, что не могу. С ума сводишь, Лер. Два дня о тебе лишь думал, с трудом сдержался, чтобы ночью не рвануть в твою комнату. — Давид поднимается и заставляет меня развернуться спиной к нему.

Он тесно прижимается к моему телу, скользит руками по мокрой коже и сжимает ягодицы. Слизывает с шеи капли воды, а потом отстраняется всего на несколько секунд, чтобы стянуть с себя футболку. Кожа к коже, и я уже пылаю. И нет уже дела до того, что в душе светло, что он видит мои ноги.

Я хнычу под его жестким напором.