Наречённая. Книга 1 (СИ)

 — Глотай, — стиснул крепче обессиленную девушку, безнадежно бьющуюся в его руках, не давая никакого выбора.

Истана сдалась — послушно проглотила, полосуя исгара клинками холодной ненависти, ее глаза были сейчас холоднее самых высоких снежных вершин мертвой долины.

Маар высунул из ее рта член. Истана бессильно осела на шкуры, стирая с губ следы дрожащими пальцами, дыша рвано разомкнутыми губами, и теперь уже не смотрела на него.

Кровь бросилась в лицо стоило пережить только что произошедшее.

— У тебя есть немного времени, чтобы собраться. Мы выдвигаемся, — бросил Ремарт, казалось с долей растерянности. — Спрячь волосы и старайся не смотреть в глаза лойонам, особенно Фоглату.

Хотелось послать его к черту, но разрыдаться хотелось больше. Маар ушел, оставив меня одну сидящую на коленях. Вывернуть нутро наизнанку, немедленно, извлечь то что так вязко и послушно стекло по моему горлу, но как на зло спазмов не было, все растворилось. Не было вообще ничего, только оглушающая пустота. Маар сдержал свое обещание пользуясь мной так беспринципно и, подло. Но, а чего я ждала — демон в истинном своем обличии. Я вновь и вновь провожу пальцами по губам стирая до красных следов остатки семени. Губы будто онемели, только пульсировали жаром, как и вся я. Хотелось броситься наружу, и отереться горстями снега.

Отдышавшись поднялась — лучше последовать его приказу и поспешить. Отыскала зеркало, заглянула в него. Ничего не изменилось, разве что на щеках розовые пятна — следы утихающего возмущения и стыда. Не смотря на то что в целом я осталась прежней, меня облили грязь, от которого Ремарт испытывал удовлетворение. Так красноречиво и пронзительно она проявлялась на его мужественных чертах. Как может этот беспощадный ублюдком испытывать что-то? Но перед глазами его какая-то беспомощная полная муки гримаса. Чудовище мало того терзал мои губы своим огромным членом, толкаясь в горло, заставил еще при этом смотреть на него, когда мне хотелось зажмуриться, чтобы не видеть его огромный член, непонятно как поместившейся в моем рту. Самое мерзкое, что, наблюдая это извращенное удовольствие, бьющее конвульсиями Ремарта, внутри меня раскручивался вихрь, он жег изнутри, свивая душу железными раскаленными прутьями. От неправильности собственных чувств хотелось исчезнуть, провалиться сквозь землю, испепелиться в прах. Когда по щеке Ремарта прошлась судорога, а кадык нервно дернулся, и прикрыв веки, немного запрокинул голову назад, отдаваясь потоку собственного исступления, меня будто варом облили от наблюдения чего-то очень сокровенного, то что ван Ремарт никогда никому не позволял видеть, наблюдала я.