Начало пути

Тут так тепло.

Хмурюсь, пожимаю плечами и снова закрываю глаза. Рано еще.

08:34

Вдыхаю аромат свежеиспеченного хлеба. Снаружи доносится скрежет и плеск. Принюхиваюсь, улыбаясь и не желая просыпаться. Зачем? Лучше еще понюхать. Авось во сне еще и накормят… хлебушком.

За ногу цепко схватили и стащили вниз. От неожиданности крепко навернулась, едва не расшибив лоб.

— Эй!

И снова никого.

— И нечего тут спать! Солнце давно встало. Лежебока.

— Я? Да ты… А где ты? Блин, горшок, ты слышал?

С печки доносился мерный переливчатый храп. Предатель.

— Я тут. Ну куда уставилась? Глазенки-то свои бесстыжие опусти. И где ж энто видано, чтобы девка — и в штанах ходила. Видел бы тебя мой дед.

Опускаю голову и удивленно разглядываю мелкого старичка, ростом мне по локоть. Маленький, толстенький, в добротном кафтане, лысоват… глаза темно-синие и нос картошкой, забавный такой. Протягиваю руку, чтоб потрогать. Мне по этой руке вполне чувствительно дали, чуть палец не сломали. Уй.

— Ну чего уставилась? Пришла, не разделась, не представилась, мне не поклонилась, разрешения не спросила. И на печку сразу полезла! Тебя кто учил? Кто родители, спрашиваю?!

— Я сирота. — Испуганно отползаю от разозлившегося старичка. Еще набросится… кто их, этих местных, знает.

Мужичок напротив как-то притих, правда, все еще хмурил кустистые брови, поглаживая белую пушистую бородку.

— Сирота… гм. Ну я так и понял. Дикая больно, да и болеет. Тебе как, легче?

Киваю, неуверенно улыбаясь:

— Гораздо.

Он вздохнул и пошел к столу, возвышавшемуся над ним, как Эверест над холмом.

— Садись, что ли, пропащая ты наша. Ешь.

— Какая? — Поднимаюсь с пола и покорно иду к столу.

— Пропащая. Небось уже и не узнала тут ничего. Эх, и кто ж вас ворует, горемык.

Я слабо поняла, о чем он, но тут на столе появилась целая тарелка блинов, кружка чая и ведерко варенья… Я чуть слюной не захлебнулась, стараясь не суетиться и есть хоть немного поприличнее, чем получалось. Старичок уже сидел на краю стола, болтал ножками и строго за мной наблюдал.

— Ешь, ешь… вона какая худая. Одни копыта да хвост остались. Н-да.

09:12

Домовой — а это был именно он — оказался словоохотливым. Поведал мне о своем житье-бытье. Получалось, что с тех пор, как хозяева бросили мельницу, а было это аж лет пятьдесят назад, он тут жил один. Ждал их да за хозяйством приглядывал. В минуты тоски и отчаяния — дрессировал мух и пауков, строя рядами тараканов, играл в великого полководца. Потом всех выгонял, ибо не фиг. На мой вопрос: а откуда мука на блины? — ответил, что давно берег… сам питается росой да улитками, а муку берег. Ну вот и пригодилась. С подозрением оглядываю блин пятидесятилетней выдержки. Я точно выживу?

— Да ты не переживай. Я муку каждый месяц пересыпал и всякую гадость выбрасывал.