Незнакомка с родинкой на щеке

Но переделать этот мир у тебя все равно не выйдет!

— Вот именно!

Женя поднялся с кресла, подошел ближе, чтобы в упор поглядеть в мои глаза. Покачал головой. Всем видом он давал понять, как осуждает меня за те слова. Но казался теперь взбешенным, а не равнодушным:

— Вот так думаешь, порой, - выговаривал он мне с укором, - что занимайся ты чем угодно, не лезь только в полицейские дела, ибо хуже этого, кажется, ничего быть не может. А потом ты заявляешь, что мечтаешь о революции!

— Ни о чем я не мечтаю! – раздраженно отмахнулась я. По правде сказать, и сама испугалась того, сколь далеко зашла в своих мыслях. Но заметила вслух, уже более миролюбиво: - Однако ты должен признать, что некоторые их цели вполне разумны! Что плохого в Конституции? Или даже всеобщем равенстве?

— Ничего, - великодушно покивал Женя и жестоко закончил: - кроме того, что всеобщее равенство – это тоже утопия. Цели могут быть сколь угодно благими – вся соль именно в том, как те цели достигаются. Через силу, через убийства, через уничтожение всего существующего – не самый удачный способ, не находишь?

— Да, ты прав, - я качнула головой, сдавшись. – Но я не об этом. Не о революции, террористах или народниках. Я говорю о ребенке, которому нечего есть, и который либо умрет на улице, либо вырастет таким же, как и тот, что бросил бомбу в карету Ксении Хаткевич. А он вырастет, Женя, непременно вырастет – если именно сейчас что-то не сделать!.. Слышал бы ты, как он говорил о смерти генеральши. Как о чем-то совершенно обыкновенном! - Я жадно смотрела мужу в глаза и потребовала ответа: - Ты меня понимаешь?

Будто неверные его слова на сей вопрос означали бы для меня конец света.

И почувствовала, сколь легче стало на сердце, когда он, тяжело вздохнув, все-таки признал:

— Понимаю.

Не сдержавшись, я тогда обернула рукою талию мужа, положила голову ему на грудь и, хоть тоже вздохнула невообразимо тяжко, на душе моей сделалось мирно и спокойно как никогда. И еще спокойнее стало, когда Женя ласково поцеловал меня в макушку и тоже обнял за плечи.

Стоять бы так век, уткнувшись ему в грудь, вдыхать его запах, смешанный с ноткой табака и одеколоном, да не думать вовсе ни о чем.

Но не думать я не могла:

— Женя, - тихонько позвала мужа, - я была сегодня на Новодевичьем. И видела там тебя.

Я подняла голову, снова отыскивая его глаза. Ждала, что он ответит. Станет убеждать меня, что я обозналась? Признается, покается в грехах? Однако прежнего страха отчего-то не было. Потому как Женя не мог сделать ничего дурного – в этом я не сомневалась ни секунды.

А он вдруг усмехнулся, чем поставил меня в тупик.

— Так и я тебя видел, милая.