Попаданец на гражданской. Гексалогия (СИ)

В то же время она имела приличный круг агентуры и в Иркутске, а потому вскоре было прислано немало донесений. В основном муть, но встречались и такие, что подобны большому золотому самородку в песчаной груде пустого отвала. Именно на них Семенов и сосредоточил все свое внимание, перечитывая в …надцатый раз.

Развернутый отчет Скипетрова, тайно написанный бывшим генералом, напоминал больше дикий вопль: «Батька, спасай!» Но было и то, что заинтересовало больше всего — арест самого помощника в Порт Байкале и его разговор с Арчеговым. Это было нечто — поведение ротмистра категорически не вписалось в привычный образ.

А дальше пошло намного интереснее — удалось подслушать разговор адмиралов Колчака и Смирнова с капитаном первого ранга Фоминым, которому Арчегов на дуэли показал кузькину мать. Интересно тем, что этот офицер, не скрывая личной антипатии к ротмистру, тем не менее отзывался в таких превосходных степенях, что Семенов, читая текст донесения, только цокал языком, по дурной училищной привычке.

Разговор двух адмиралов атаман прочитал с не меньшим восхищением, чем в детстве, когда зачитывался Майном Ридом и Жюлем Верном. Это было нечто — поначалу Семенов решил, что водоплавающие тронулись умишком. Но через минуту, когда перечитал снова, понял, что еще немного, и у него самого ум за разум зайдет, ибо поверил написанному.

Григорий Михайлович тяжело встал из-за стола, подошел к иконам и долго молился, что делал довольно редко — неистовы в вере молодые казаки, неревностны, лишь в старости к Богу полностью приходят. А в молодости шашка и есть молитва делом. Облегчив душу, атаман снова сел за стол, угрюмый и задумчивый — в голове царил раздрай, почти такой, как в революцию семнадцатого на улицах Читы.

— Мистика, — прошептал атаман, и вытер рушником пот со лба. Если бы раньше кто сказал ему, он бы напрочь не поверил, да еще плетью поучил такого шутника. Но тут…

Дрожащими пальцами Семенов взял в руки листочек бумаги и негромко прочитал откровение Доржи-ламы, которое тот отправил ему. Григорий Михайлович свободно разговаривал на монгольском и бурятском, как многие казаки, да и добрая примесь местной крови текла в его жилах, и лицо имело типичные гуранские черты.

— Явится воинственный Сульде, и спасет державу от чужеземного владычества, и возродит древнее царство. Будет он белый, свой в чужом…

Неделей назад Григорий Михайлович соотносил это пророчество со своим старым сослуживцем бароном Романом Федоровичем Унгерном, «даурским вороном», как его называли в этих краях. Потомок тевтонских рыцарей засел на станции Даурия и наводил ужас на всех. Уехать в Китай без его ведома никто не мог, а что он делал с красными и евреями, которые попадали в его руки, и представить страшно.