(без) Право на ошибку

А я больше не хотел ему давать ни малейшего шанса.

И вообще, мне так было спокойнее. Пусть я и не заслуживал этого спокойствия, но знать, что Настя живет, дышит, гуляет и даже работает, снижало хоть немного уровень напряжения, с которым я даже просыпался последнее время.

Снижало немного — совсем чуть-чуть — жажду убийства.

Сначала мне хотелось придушить Горильского. Самому. И даже сесть потом. Или нанять киллера — никогда такой хренью не занимался, но тут захотелось. Но потом я решил поступить по другому. Скандал? Станет известно? Да и плевать. Мне доставляло физическое наслаждение видеть, как он боится. Он же и правда боялся тюрьмы — он не выживет там или выживет, но определенным путем.

Он даже пытался сбежать, но его быстренько вернули — не зря пасли. И добавили этот побег в копилку противозаконной деятельности.

Он, сука, ответит за все. По закону. А я помогу.

В ее город я приезжал за другим. Увидеть ее.

Прятался в углу ее двора, как больной извращенец, и жадно следил за ней, как она выходит из подъезда со своей смешной розовой коляской. Гуляет немного возле площадки, где всегда возятся одетые в дутые куртки дети — не разговаривает ни с кем, просто катает коляску, а потом идет в сторону сквера. И там ходит вдоль аллей, слушая что-то в наушниках.

Я бы многое отдал за то, чтобы узнать, что именно.

И отдал бы все за то, чтобы иметь право ходить по этим аллеям рядом с ней.

Раньше я думал, что был влюблен в Настю. Наверное, так и есть. В ту Настю был влюблен. А эту любил. И хотел до дрожи. Именно ее — жесткую, непримиримую, страстную и бесконечно добрую, несмотря на щит и забрало. Хрупкий экзотический цветок, в котором оказалось столько любви, что ее хватило на уже не чужую, крохотную девочку.

Я видел фото этой девочки. Похожа на Настю.

Нашей девочке или мальчику было бы уже четыре с половиной. Он бы многое уже мог. Бегать. Смеяться. Смешно рассуждать. Собирать конструктор. Хрен бы он умел варить сосиски или укладываться спать один в темной комнате. У него бы вообще не было темных комнат — я их ненавидел.

Но того ребенка нет.

А этот есть. И Настя любила Раду — я видел. Не сюсюкалась. Но любила."

"Я лишь отголоски этой любви улавливал. Наверное никогда и не узнаю что это такое — любить ребенка.

Но теперь я хотя бы знал, как это — любить женщину.

Это больно. Будто с тебя содрали кожу и теперь даже прикосновение воздуха заставляет дергаться и страдать. Мы чувствуем боль потому, что живы — а ожил я, похоже, только тогда когда встретил одну хрупкую с виду девочку.

А ведь я думал, что иду верным путем. Что мне нужна крутая компания, деньги власть. Белоснежный ковер в кабинете, на который все боятся наступать. Желание угодить в глазах окружающих.

Может и нужны. Но не так сильно, как Настя.