На один раз

 — Это зачем же? Ну уж нет. Пусть страдает. Пусть знает, что это он виноват. Он изменял моей матери. Он её убил, не я. Хотя технически да, это я отстегнул ремень и дёрнул руль. Но убийца — он. Он убил твою сестру, когда женился на юной богатенькой куколке. Но убил и её, потому что ему было плевать, что она пьёт, глотает таблетки и трахается со мной. Плевать! Ему было бы плевать, даже если бы я трахнул его дочь. Если бы трахал, а потом убил, как убил её мать-наркоманку, когда она совсем слетела с катушек, стала обузой и тоже стала мне угрожать, что расскажет правду. Это его вина. Его! — снова ткнул он пальцем в Квятковского. — Слышишь, твоя? — выкрикнул он ему в лицо. — А ты мне даже не отец. Моя мать нагуляла меня до того, как ты на ней женился. Я не твой сын, жалкая ты свинья. Но ты и сейчас ничего мне не сделаешь. Разве что сдохнешь, — плюнул он.

Наверное, Давид услышал даже больше, чем хотел.

И пусть планировал не так закончить этот спектакль, но к чему были лишние слова и телодвижения, если и так всё кончено. С Ярославом. С Эдуардом Квятковским.

За одним приехала «Скорая», второго служба безопасности Давида передала полиции.

— Давид, — схватил его за руку Эдуард Квятковский, до того как каталку подняли в машину Скорой помощи. Воздух вырывался из его груди со свистом, словно грудь была резиновой и в ней проделали дыру, но хватка цепкой. — Я любил её, Надюшу. Только её и любил. Одну. Всегда. И сейчас люблю. Я поступил с ней подло, предал, выбрал деньги, брак по расчёту, — хрипел он. — Что всё это ничто, если теряешь любимую женщину, я понял слишком поздно. Не повторяй моих ошибок. Береги её, если любишь. Береги любой ценой.

Из-под его дряблых век выкатились две скупых слезинки, но Давид не ответил.

В отличие от Эдуарда Квятковского он понял это давным-давно, что ценнее всего — жизнь, но именно в этот момент, наверное, его простил.

В эту историю больше нечего было добавить, кроме того, что, когда он уходил, наткнулся в одной из комнат на Лину.

— Ну наконец-то, — услышал он знакомый голос, проходя мимо открытой двери. — Сказал, что скоро вернёшься, а сам как в воду канул.

Давид шагнул за тяжёлые портьеры, загораживающие вход в будуар.

В лёгком халатике на голое тело среди парчовых подушек на огромной кровати Ангелина потягивалась как сытая кошка.

— Продолжим, милый? — повернулась она. И замерла с открытым ртом. — Давид?

— Надеюсь, дети под присмотром? — спросил он.

— Да, конечно, — суетливо запахнула она на груди халатик, потянула к коленям. — Они с няней.

— Хорошо, — равнодушно кивнул Давид. — Думаю, теперь у тебя будет больше времени на них. Можешь собираться, он не придёт.

— Нет? Почему? — слишком медленно соображала она.