На изломе алого

– Что ты! Им не удалось! Наша девочка смогла себя защитить, не сомневайся! Нет, - художник неожиданно по-доброму смутился, поправив на голове смешную вязаную шапку, - это ребенок их с Игнатом. – Он улыбнулся. - Скоро пять месяцев уже. Вот, смотри, что у меня в кармане есть, - засуетился, расстегивая карман куртки, – снимок! Сейчас делают в клинике при ультразвуковом обследовании. Видишь, здесь уже человечек! И ручки, и ножки есть. Так что ты почти дед…

- Ах ты ж, старый…

- Дима, только попрошу без рук! В конце концов, я тебе в отцы гожусь!

- … дуралей! Иди, что ли, обниму тебя, - Шевцов вдруг рассмеялся. – Вот это сюрприз так сюрприз! Спасибо тебе, Генрих! Как бы мне ни хотелось увидеть Саньку, пожалуй, нам с тобой лучше не соваться и дать им время.

Мужчины неловко обнялись, хотя это скорее Шевцов смял старика, но тот особо не сопротивлялся. И сам довольно закряхтел, похлопывая ладошками по крепким плечам. В телефонных разговорах Дмитрий сразу же перешел с художником на «ты» и потребовал крайне интеллигентного Вишневского ответить тем же, и неожиданно такое панибратство упростило разговоры и сблизило их.

- Я так надеюсь, что Саша вспомнит Игната, - вздохнул Генрих. – Она крайне мало говорила о нем, но то, что я увидел своими глазами в доме Шкуратова, убедило меня, что этот мальчик ей очень дорог.

- Знаю. Давно знаю, – вздохнул Шевцов. – Я помню, как в детстве она его защищала от меня, от своего папки, и правильно делала. У них ведь эта любовь еще в школе началась, представляешь?

Монте-Изола – рай, а не остров, но в этот декабрьский день с озера дул ветер, и мужчины перебрались под крышу теплого кафе. Благо оно, доступное для жителей деревни и туристов, находилось тут же, в каких-то десяти метрах от пристани. Уселись за отдельный столик, заказав кофе и панини. Оба были взволнованы встречей, чтобы как следует пообедать.

- Помню, пухлый такой мальчуган, розовощекий, как творожный пряник. И такой же празднично упакованный. Боялся меня, но не отступал. Я был уверен, что эта симпатия у него быстро пройдет, не того мы поля ягоды. Да и родителям его моя Санька не нравилась. А он все вертелся рядом, смотрел на нее, будто и не было больше никого вокруг. Я прогнать хотел, а потом рукой махнул. Подумал: а вдруг зря я? Он ведь ей нравился, вдруг бы что-то и вышло? Так и простоял под окнами не один год, а потом…

- А что было потом? – Вишневский размотал и снял с шеи легкий шарф. Прислонил аккуратно к столу дорогую трость.

- А потом я пропал. На долгих пять лет исчез из жизни дочери. Простить себе не могу. Знаешь, Генрих, вот если бы можно было вернуться назад, в мое детство, я бы себя пристрелил без жалости. Чтобы сам не мучился и других не мучил. Мне ведь, сколько себя помню, всегда приходилось выживать.