Мы все из Бюллербю

Анна от смеха чуть не выронила тарелку. Я даже немного обиделась на неё. Черстин тоже смеялась, хотя она, конечно, не понимала, над чем смеётся Анна. Она-то считала, что так и надо, чтобы шпинат попадал людям в глаза.

Когда Черстин наелась, она стиснула зубы и стала отталкивать ложку. Остатки шпината вылились ей на платье. Потом она пила компот. Теперь нарядное платьице Черстин было не узнать — из белого оно стало пёстрым.

— Как хорошо, что после обеда она будет спать! — сказала Анна.

— Да, очень, — вздохнула я.

С большим трудом мы снова раздели Черстин и натянули на неё ночную рубашечку. На это ушли наши последние силы.

— Если кому и нужно сейчас поспать, так это нам, — сказала я Анне.

Мы уложили Черстин в кроватку, которая стояла в комнате рядом с кухней, и вышли, притворив за собой дверь. Черстин начала плакать. Сперва мы делали вид, что ничего не слышим, но она плакала всё громче и громче. Наконец Анна просунула голову в дверь и крикнула:

— Сейчас же замолчи, противная девчонка!

Всем известно, что с детьми надо говорить спокойно и ласково, но иногда это не получается. Хотя, конечно, газеты правы — дети становятся несносными, если на них кричат. Во всяком случае, наша Черстин. Она просто зашлась от визга. Мы побежали к ней. Она обрадовалась и стала прыгать в кроватке.

Мы снова уложили её и попытались завернуть в одеяло. Черстин мигом его скинула. Когда она скинула одеяло в десятый раз, мы перестали её заворачивать, а сказали спокойно и ласково:

— Надо спать, Черстин! — и вышли из комнаты.

Черстин завопила благим матом.

— Пусть себе кричит, — сказала Анна. — Я больше не пойду к ней.

Мы сели за кухонный стол и попытались разговаривать. Но у нас ничего не получилось, потому что Черстин кричала всё громче и громче. От её крика нас прошибал холодный пот. Иногда она на несколько секунд замолкала, словно собиралась с силами.

— Может, у неё что-нибудь болит? — испугалась я.

— Наверно, у неё болит живот! — сказала Анна. — Вдруг это аппендицит?

Мы опять побежали к Черстин. Она стояла в кроватке, и глаза у неё были полны слёз. Увидев нас, она запрыгала и засмеялась.

— Ничего у неё не болит! — сердито сказала Анна. — Ни живот, ни голова! Идём!

Мы закрыли дверь, уселись за стол, и от крика Черстин нас снова начал прошибать холодный пот. Но неожиданно в комнате Черстин воцарилась тишина.

— Ой, как хорошо! — сказала я. — Наконец-то она уснула.

Мы вытащили лото и стали играть.

— Детей нужно всегда держать в постели, хоть будешь знать, где они, — сказала Анна.

В ту же минуту мы услышали какие-то подозрительные звуки.

— Ну, это уж слишком! — воскликнула я. — Неужели она ещё не спит?

Мы подкрались к двери и заглянули в замочную скважину. Кроватку мы увидели, но Черстин в ней не было. Мы влетели в комнату.