Брат мужа

Иван кладет свою большую ладонь на мои окоченевшие пальцы, намертво вцепившиеся в створку шкафа, и вся кровь мгновенно устремляется именно туда, разрывая нервные окончания! Это больно! Горячо! Именно там, именно в том самом месте!

Но все это — фоном, только лишь фоном!

Потому что на первом плане — его взгляд. Тяжелый, подчиняющий. Голодный.

Этот голод, мужской, ярко транслируемый сейчас, сводит с ума, обезоруживает.

На меня никогда так не смотрели! Ни Сева, ни кто-либо еще! Участковый, теперь кажущийся не более, чем невнятным воспоминанием, пялился с нескрываемой похотью, а затем со злобой, когда отказала. Тот жуткий мужик, коллектор, из-за которого и произошло мое падение в бездну… Я вообще не помню его лица, и уж тем более глаз.

А вот взгляд Ивана не забуду никогда. Кажется, на смертном одре это будет одним из моих самых ярких воспоминаний."

"Его глаза подчиняют, гипнотизируют настолько, что я не могу оторвать взгляда и… И сама подаюсь вперед. Чуть-чуть, едва-едва. Это движение вообще не заметно, это — просто знак для меня, что не устою. Что надо что-то делать именно сейчас. Пока не поздно. Потому что после такого… Не будет оправданий мне. Никаких.

Но Иван легко считывает мое микроскопическое движение вперед… И не позволяет больше ничего сделать.

Огненная ладонь легко отрывает мои закостеневшие пальцы от створки, сжимает, тянет вперед, к себе…

И я падаю в пропасть.

С тихим стоном освобождения.

Потому что конкретно сейчас я уже ничего не могу выбирать, нет у меня этой опции.

И, боже, какое это счастье!

Иван перехватывает меня за талию, прижимает, и я понимаю, что грудь у него не менее горячая, чем руки. Меня сразу обволакивает этим жаром, погружает в кипящую безумную лаву.

— Обними меня, Алина, — говорит он, и сам кладет мою сжатую в кулак руку себе на плечо. — Погладь.

Я оторопело перевожу взгляд на свои пальцы и с удивлением понимаю, что они разжимаются… Подчиняются его приказу.

Первое прикосновение к нему, первое самостоятельное, без дикого испуганного флера… Это тоже огонь. Это жжет!

У Ивана жесткая, можно сказать, дубленая кожа, прожаренная навсегда солнцем, прошитая ветрами. И просто удивительно, что, имея такую носорожью толщину и крепость, она тем не менее невероятно чувствительная.

Потому что стоит мне неловко и несмело провести пальцами по шее, как Иван чуть вздрагивает и с шипением втягивает в грудь воздух. Глаза его при этом становятся еще безумней, еще темнее. Еще голоднее.

Иван легко, обманчиво легко, приподнимает меня за подбородок, наклоняется и, чуть помедлив, словно сомневаясь или давая мне время на остановку (хотя это сто процентов не так, не так!), прикасается сухими жесткими губами к моим, дрожащим жалко.